В третьей части статьи Кант спрашивает, следует ли любить или презирать человеческий род в целом. Его ответ заключается в том, что это зависит от ответа на другой вопрос, а именно есть ли у человеческой расы задатки, которые позволили бы ей постоянно совершенствоваться, или же она обречена на вечное зло. Мендельсон писал, что точка зрения, согласно которой «будто бы в совокупности человечество здесь, на земле, в последовательности времени постоянно движется вперед и совершенствуется», была химерой[1467]. Его позиция была мотивирована, по крайней мере отчасти, иудейскими представлениями о человеческой испорченности. Христианское учение, конечно, еще больше подчеркивало неистребимое зло человеческого существования и невозможность спасения человеческими средствами. Поэтому, если Кант придерживался «иной точки зрения», чем Мендельсон, то он также придерживался точки зрения, совершенно отличной от позиции убежденных христиан, независимо от того, находились они под влиянием розенкрейцерства или нет.
Кант утверждает, что если бы прогресс был невозможен, то испытания и невзгоды каждого человека, стремящегося к добродетели, были бы не чем иным, как фарсом. Это также было бы противно по отношению к моральности мудрого творца и мироправителя[1468].
Таким образом, я осмелюсь допустить, что так как род человеческий постоянно идет вперед в отношении культуры как своей естественной цели, то это подразумевает, что он идет к лучшему и в отношении моральной цели своего существования. Я опираюсь на свой прирожденный долг. так воздействовать на потомство, чтобы оно становилось все лучше и лучше. и чтобы этот долг мог таким образом правомерно предаваться по наследству от одного звена поколения к другому. И как бы я ни был и как бы ни должен был оставаться неуверенным, действительно ли следует роду человеческому надеяться на лучшее, это не может причинить вред ни максиме, ни, стало быть, необходимому с практической точки зрения предположению ее, что лучшее возможно[1469].
Постоянное продвижение к лучшему, уверяет Кант читателей, в конечном счете заставит государства «перейти, хотя бы и против своей воли, к
Статья также имела отношение к спору Канта с цензорами в Берлине. Это был его способ обратиться к Фридриху Вильгельму II как к одному из «земных богов». Может быть, он и не ожидал ответа от короля, но получил его очень скоро. В то время как более консервативные мыслители в Германии, особенно Август Вильгельм Реберг (1757–1836) и Фридрих Генц, сочли необходимым ответить Канту публично, король, как мы увидим, ответил особым приказом[1472].
