Вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что их возраст определялся наружным видом на основании «присяжных разысканий». В те времена только в редких случаях бывали метрические выписки рождений, а возраст установить необходимо. И вот 12 евреев присягают о том, что они «точно знают, что такому-то Мойше или Хаиму исполнилось 12 лет». Такого рода присяга была достаточна, чтобы в рекруты принимали детей, которым было в действительности не больше 8 или даже 7 лет. Подобное установление возраста практиковалось сплошь и рядом. К этому прибегали служащие кагалов, так называемые сдатчики рекрутов. Бывали присяги и другого рода. Сдатчики собирали меламедов или иных бедных обывателей своего города и приказывали им присягать в синагоге перед Святым Ковчегом со свитками Торы в руках о том, что такой-то богач является родственником такого-то бедняка, что оба они из одной семьи. И, конечно же, в рекруты брали бедняка вместо богача, его «родственника». Иногда надо было присягать, что такому-то еврею еще не исполнилось 24 лет, когда в действительности ему было уже за 30 (по закону старше 24 лет были освобождены от рекрутчины). Каждый день, каждый час приходилось давать ложные присяги. В случае отказа или если бы обыватель рассказал всю правду, ему грозила опасность, его преследовали бы жесточайшим образом. Если почему-либо такого ослушника не могли отдавать в рекруты, то кагал добивался его ареста и держали его в тюрьме долгие месяцы. Постепенно возник промысел постоянных присягателей из того же отребья, из которого впоследствии кагалы вынуждены были нанимать ловцов.
Мерзость злоупотреблений была очевидна для всех, но с формальной стороны все обставлялось как полагается. Не хватило ни мужества, ни охоты заступиться за слабого и угнетенного. Из-за сознания полнейшего бессилия приходить на помощь несчастным, тупело чувство сострадания. Притуплялась впечатлительность и в доступном состраданию сердце. Ужас и отчаяние господствовали в еврейских домах. Наборы были частые и производились с невероятной строгостью, а рекрутов почти никогда нельзя было получить. Не хватало очередных — брали неочередных, запасных, кого только могли, лишь бы не было недоимок в наборе. Наборы сопровождались раздирающими душу сценами. По всем еврейским городам и местечкам стоял стон. Страшные картины повторялись изо дня в день в течение 6-8 недель, пока продолжался набор. Толпы матерей и отцов обливались слезами возле «приемов».
Чуткая душа народа улавливала истинную цель нового указа, приводившего людей в содрогание. Еврейская масса страшилась рекрутчины еще и потому, что она, как впоследствии подтвердилось, исполнялась в самой суровой форме, жестоко и варварски.
Как только в «черте» распространился слух о предстоящем указе, всех охватило необычайное волнение. Население недавно только вступившее в состав Российской империи, жившее своими обычаями, обособленное, отчужденное от российского народа и, вдобавок, граждански бесправное, не могло мириться с перспективой долголетней службы, которая оторвет детей от родного очага, привычного уклада жизни и бросит их в чуждую им среду. Поэтому один только слух о намерении правительства брать малолетних рекрутов создал панику среди еврейского населения и заставил его принять все меры, чтобы воспрепятствовать приведению в действие рекрутского указа.
Историк С. Фин в своей книге «Воспоминание о Вильне 20-х и 30-х годов» так описывает канун первого набора.
