Прошел месяц после опубликования указа, и в Петербурге получилось донесение, что в Волынском городе Старо-Константиновке произошли «возмущение и беспорядки между евреями по случаю объявления указа».
Шеф жандармов Бенкендорф доложил об этом Николаю I и затем объявил министру внутренних дел царскую волю, чтобы «во всех подобных случаях судить виновных военным судом». В Петербурге предвидели, что страшный указ будет причиной еврейских бунтов, а потому и приготовили чрезвычайные меры усмирения, но приготовления оказались ненужными. Нигде не было открытого возмущения против властей. В Старо-Константиновке же «возмущение» имело такой характер, что трудно было подвести виновных под меч военного суда. Потрясенные указом жители этого городка постились и плакали в синагогах, а затем сделали следующее: написали прошение-жалобу Господу-Богу и вручили бумагу одному из умерших в те дни членов кагала для передачи по назначению. Эта наивная жалоба всемогущему Богу и сопровождавшие ее волнения были приняты властями за «бунт». Политическое возмущение в тогдашней обстановке было невозможно и немыслимо, и только религиозные демонстрации в стенах синагог давали исход накипевшему народному горю.
Каждый раз, когда обнародовался приказ о наборе, великий ужас охватывал всех тех, кто должен был стать жертвой рекрутчины. Дома, улицы, местечки в целом опустели. Уклонение от воинской повинности носило массовый эпидемический характер. Каждый стремился спасти себя. Как обойти закон? Как избегнуть страшной кантонистской школы? Спасались всеми возможными путями и способами. Мальчики и юноши прятались, кто как мог: в бочке в запертом сарае, под стогами соломы в поле, в печах, на чердаках, в зашитых перинах. Некоторые убегали за границу. Старшие годами бродяжничали без документов, слоняясь на чужбине, прячась и работая за одни харчи. Их эксплуатировали, над ними издевались, их обижали, унижали, ими помыкали, как рабами, и они все сносили терпеливо, безропотно: малейший донос полиции — и они погибли.
Иные вступали в привилегированное купеческое сословие низшего разряда, также свободное от рекрутской повинности. Они продавали из своего жалкого скарба все, что можно было, вымаливали милостыню. Эти нищие в рубищах собирали копейки, чтобы к концу года образовать из этих копеек сумму для внесения в казну и называться по паспорту купцом третьей гильдии.
Некоторые нанимали за себя или своего сына «охотника», разоряясь на долгие годы, или подкупали врачей и членов рекрутских присутствий. Большая же часть калечили себя, чтобы стать негодными к военной службе.
Самым распространенным и самым отвратительным средством спасения были искусственные язвы на теле. От подобных язв разило так, что приблизиться нельзя было. Надрежет кандидат в рекруты кожу на голове, на руке или ноге, нальет в надрез скипидару или еще чего-нибудь и расковыряет рану. В несколько дней все волосы на голове вылезали, голова загнивала; гной растекался по лбу, затылку, за уши. На шее желтые нарывы, на ноге оголилась кость, мясо гниет и становится зеленым, нога пухнет. Но никакие мучения не пугали добровольного калеку, лишь бы его освободили, лишь бы в «приеме» произнесли для него заветное слово — «затылок».
Уродовавшие себя подобным образом полагали, что паршивого не возьмут. Ведь смердящие с прогнившими костями, с пархатой головой к военной службе не годятся.
Но не тут-то было.
Приведут таких в воинское присутствие, живо забреют лоб и отведут в казарму, где прикажут дядькам-солдатам лечить их до отправления. Те и начнут мазать раны дегтем с солью и парить в бане веником. Кожа понемногу присохнет, и солдаты, как примутся отдирать струпья, так по всей казарме начинается вой и крики.
