Монашенка не унималась, несмотря на упорное отрицание со стороны Васильева. Судьба Васильева была решена. Его жестоко избили и сослали в арестантские роты за долгое пребывание в бегах, за фальшивый паспорт и за упорное запирательство. Сына его, как рожденного от кантониста, отдали в кантонисты, а жена, видя, как глумились над ним и, лишившись не
только мужа, но и сына, сошла с ума и покончила с собою.
А судьба Бахмана...
Своего отца он не помнил. Больная мать попрошайничала и кормила мальчика, но они кое-как жили. Бахману было 11 лет, когда его схватили и потащили в кагальную избу. Там уже находилось больше десятка мальчиков, попарно скованных по ногам. Его тоже сковали с одним мальчиком и так он жил в той избе две недели. Потом повели в „прием”, признали годным и вместе с другими отправили в губернский город. Мать потащилась за ним пешком. В дороге конвойные издевались над ней. Бывало, посадят ее на задок подводы, рядом с сыном, поедут пошибче, и как только колесо попадет в яму, они столкнут женщину, а сами ударят по лошадям. Упадет бедная в грязь, а конвойные хохочут, любуются, как она потом бежит за ними вдогонку не переводя духа. Мучители приостановят лошадей, посадят ее, проедут 2—3 вёрсты, опять столкнут и снова потешаются. Бахман не смел заступиться за мать. Все издевки она выносила ради сына. Сидя возле него она украдкой поцелует, поплачет над ним. Конвойным, наконец, надоело возиться с жидовкой, они ее отвели в полицию, а оттуда отправили под конвоем обратно в ее местечко как беспаспортную.
Спустя месяцев пять Бахман прибыл в Нижний Новгород, где вынужден был принять православие.
Истязания, хроническое недоедание и многое другое побуждали кантонистов совершать побеги. Беглецов народ не выдавал, укрывал и кормил, зная каким мучениям они подвергаются в школах-казармах. Иногда бегство спасало, и беглецы как бы в воду канули, но многих, спустя год, два и больше, приводили обратно с бритыми головами. Беглецов наказывали перед всем батальоном с невероятной жестокостью, дабы другим неповадно было бежать.
Беглеца раздевали донага. Для батальонного командира выносили стул, чтобы его благородие не утомился от долгого стояния. В подобных случаях барабанщикам было приказано „бить корешками”; они обматывали руку тонкими концами розог, а били другим концом, чтобы было больнее. Для беглецов назначали по много сотен ударов, и редко кто выживал после экзекуции.
Были среди беглых кантонистов и „непомнящие”, которые при поимке упорно не называли своего имени и не говорили где скрывались и из какой школы бежали. При поимке их первым делом сажали в тюрьму, и от арестантов они научились сказываться непомнящими родства. Это были большей частью парнишки 14—15 лет. После некоторого пребывания в тюрьме, беглецов пересылали в ближайшую кантонистскую школу, где сейчас же приступали к избиению, и молодые беглецы во всем признавались. Бывало, что в свою школу обратно не отсылали, и после наказания зачисляли в новую школу.
Из расспросов таких новичков кантонисты узнавали где лучше, а лучше означало там, где наказывали березовыми розгами, которые не так жгли тело.
Иные кантонисты, вконец, отчаявшись, кончали жизнь самоубийством: давились, топились, вешались и находили много других способов уйти из жизни. Самоубийц было так много, что для них создавали даже особые кладбища в заброшенных, топких и болотистых местах.
ВЫПУСК В АРМИЮ. КАНТОНИСТЫ-МАСТЕРОВЫЕ
В мае каждого года происходил выпуск в действительную службу тех, которым исполнилось 18 лет. Статные и красивые назначались в специальные полки и в саперы. Остальная масса, так называемая „дрянь” определялась куда попало. Наряду с чисто солдатской
дрессировкой часть кантонистов готовили в мастера, обучая разным ремеслам. Портные, сапожники, кузнецы, каретники и т.п. пополняли полковые мастерские; фельдшерские ученики рассылались по военным лазаретам. Слабые здоровьем, неспособные к тяжелому физическому труду, назначались в писаря. Для этого надо было иметь красивый почерк и выдержать ничтожный экзамен. Получив звание писаря, их рассылали по военным учреждениям. Из среды кантонистов же вербовались писаря для канцелярий всевозможных министерств и департаментов. Эти жили привольно и имели привилегии: не знали военной дисциплины, не пересылались с места на место, а потому обзаводились хозяйством. Круг знакомства гражданских писарей составляли мелкие чиновники. Кроме жалованья были у них и побочные доходы от обывателей, имевших дела в канцеляриях. Писаря-ходатаи добывали деньги и мошенническим путем, а потому за ними установилась дурная слава. Вели они не совсем безупречный образ жизни.
