Вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что их возраст определялся наружным видом на основании „присяжных разысканий”. В те времена только в редких случаях бывали метрические выписки рождений, а возраст установить необходимо. И вот 12 евреев присягают о том, что они „точно знают, что такому-то Мойше или Хаиму исполнилось 12 лет”. Такого рода присяга была достаточна, чтобы в рекруты принимали детей, которым было в действительности не больше 8 или даже 7 лет. Подобное установление возраста практиковалось сплошь и рядом. К этому прибегали служащие кагалов, так называемые сдатчики рекрутов. Бывали присяги и другого рода. Сдатчики собирали меламедов или иных бедных обывателей свего города и приказывали им присягать в синагоге перед Святым Ковчегом со свитками Торы в руках о том, что такой-то богач является родственником такого-то бедняка, что оба они из одной семьи. И, конечно же, в рекруты брали бедняка вместо богача, его „родственника”. Иногда надо было присягать, что такому-то еврею еще не исполнилось 24 лет, когда в действительности ему было уже за 30 (по закону стерше 24 лет были освобождены от рекрутчины). Каждый день, каждый час приходилось давать ложные присяги. В случае отказа или если бы обыватель рассказал всю правду, ему грозила опасность, его преследовали бы жесточайшим образом. Если почему-либо такого ослушника не могли отдавать в рекруты, то кагал добивался его ареста и держали его в тюрьме долгие месяцы. Постепенно возник промысел постоянных присягателей из того же отребья, из которого впоследствии кагалы вынуждены были нанимать ловцов.
Мерзость злоупотреблений была очевидна для всех, но с формальной стороны все обставлялось как полагается. Не хватило ни мужества, ни охоты заступиться за слабого и угнетенного. Из-за сознания полнейшего бессилья приходить на помощь несчастным, тупело чувство сострадания. Притуплялась впечатлительность и в доступном состраданию сердце. Ужас и отчаяние господствовали в еврейских домах. Наборы были частые и производились с невероятной строгостью, а рекрутов почти никогда нельзя было получить. Нехватало очередных — брали неочередных, запасных, кого только могли, лишь бы не было недоимок в наборе. Наборы сопровождались раздирающими душу сценами. По всем еврейским городам и местечкам стоял стон. Страшные картины повторялись изо дня в день в течение 6—8 недель, пока продолжался набор. Толпы матерей и отцов обливались слезами возле „приемов”.
Чуткая душа народа улавливала истинную цель нового указа, приводившего людей в содрогание. Еврейская масса страшилась рекрутчины еще и потому, что она, как впоследствии подтвердилось, исполнялась в самой суровой форме, жестоко и варварски.
Как только в „черте ” распространился слух о
предстоящем указе, всех охватило необычайное волнение. Население недавно только вступившее в состав Российской империи, жившее своими обычаями, обособленное, отчужденное от российского народа и, вдобавок, граждански бесправное, не могло мириться с перспективой долголетней службы, которая оторвет детей от родного очага, привычного уклада жизни и бросит их в чуждую им среду. Поэтому один только слух о намерении правительства брать малолетних рекрутов создал панику среди еврейского населения и заставил его принять все меры, чтобы воспрепятствовать приведению в действие рекрутского указа.
Историк С. Фин в своей книге „Воспоминание о Вильне 20-х и 30-х годов” так описывает канун первого набора. „Трепет и смятение охватили всех. Заправилы еврейской общины города установили всеобщий пост, призывали к молитве. Народ стекался в синагоги, чтобы излить свою душу в слезах и молитвах. Толпами отправлялись на кладбище, чтобы поведать праведникам, покоющимся там в могилах, о надвигающемся на еврейский народ несчастьи и просить их о заступничестве. Так прошло в плаче, стенаниях и молитвах семь-восемь недель, покуда не получился подписанный царем указ о рекрутчине.
Наступили осенние праздники. В предпоследний день праздника в Вильне разнесся слух о том, что государь отменил свое распоряжение о рекрутчине для евреев. Все поздравляли друг друга, но едва кончились праздники служители общины вместе с солдатами рассыпались по городу, чтобы забирать всех тех, кого наметили для рекрутской очереди. Город огласился воплями и рыданиями. Оказалось, что заправилы умышленно распространили ложный слух, чтобы предупредить укрывательство и бегство тех, кто подлежал сдаче в солдаты ”.
Военная служба должна была стать для евреев средством приобщения их к православию. Этой цели в особенности предназначались Военные кантонистские школы. Институт кантонистов — это детище тогдашнего крепостного права, к которому менее всего было причастно еврейство, не имевшее ни крепостников, ни крепостных. Поэтому решение русского правительства являлось присвоением произвольного права на детей незакрепощенных жителей.
