— А чаво готовиться, батюшка? Келью ей просторную дадим, едой не обидим, глаз не спустим.
— Вот и славно. Теперь второй вопрос. И тут я вам исключительно по дружбе и в память об этом осетре, настоятельно рекомендую проявить полную поддержку и понимание и не идти вразрез с генеральной линией нашего Великого и Ужасного, а оказывать содействие нам, как легитимным представителям вышеуказанного лица.
— Чавой-то? — оторопела настоятельница.
А Михалыч уважительно посмотрел на меня и перевел:
— Бабки гони.
— Какие такие бабки? Нет у меня тута никаких бабок, только девицы молоденькие да пригожие, ладные, что ягодки твои. Позвать?
— Мать, ты не придуривайся, — строго сказал Михалыч. — Кощей очень сердит на тебя, что долю в общак отстегивать перестала. А Кощея сердить… Сама понимаешь, никому не след.
— Дедушка Михалыч, — заныла Фёкла. — Ну, нетути у меня денежек! То, сё и разлетелися они, закончилися. На девиц-то моих, знаешь какие расходы?
— Не жалоби меня, — хмыкнул Михалыч. — И байки не рассказывай. А от по доброте душевной, я тебе загадку загадаю. А ты подумай.
— Что еще за загадка? — проворчала Фёкла.
— А загадка, рыбонька ты моя сладенькая, простая. Отчего, помысли, мы к тебе не вдвоём со Статс-секретарем заявилися, а ватажку бесов этих кровожадных с собой захватили? И сразу подскажу: ответ «для солидности» — не верный.
Фёкла икнула, схватилась за сердце и осела на лавку.
— Вот-вот, — кивнул дед. — Нравишься ты мне, Фёклушка. Уважила нас с Федором Васильевичем, обхождением внимательным не обидела, потому открою я тебе секрет один. Кощей наш батюшка обижен на тебя очень и сразу нам сказал, чтобы мы время на тебя, голубку, не тратили, а с Лялиной улицы новую настоятельницу подобрали для твоего монастыря. Посговорчивее, да услужливее. А бесы для того и понадобились, чтобы Федор Васильевич ручки свои белые кровушкой не замарал. Хотя он так просил, так уговаривал ему разрешить с тобой вопрос уладить, хорошо, дедушка у него мудрый есть. Понимаешь, золотцо?
Фёкла только кивнула.
— Вот думаю, прав я оказался. Ты баба ладная, видная, да и не дура, как я погляжу, наверняка и жить-то хочешь, верно?
— Хочу, дедушка…
— Вот и отдай Кощею долю его законную, да сверху насыпь за уважение, а я уж за тебя слово молвлю, не сумлевайся, голубушка.
После еды и разговаривать-то было лениво и я с удовольствием наблюдал, как дед перехватил разговор и теперь сам вполне успешно обрабатывает эту милую даму.
— Да ить кончились денежки-то! — жадность, похоже, затмевала разум настоятельнице.
— Беда… — сочувственно покивал головой дед и встал. — Ну, кончились и кончились. Пойду я. Старый я уже на такое смотреть. Заодно Аристофану скажу, чтобы яму побольше вырыл за стеной. А ты, Федор Васильевич, уважь меня старого, обожди покеда не отойду подальше. Не люблю я крики енти женские… Хотя в молодости и нравились, да…
Фёкла побледнела, затряслась и рухнула на колени:
— Батюшка Секретарь! Михалыч, родненький! Простите меня, дуру грешную! Чёрт попутал, утаить хотела золотишко, но отдам, как есть, всё отдам!
Она так на четвереньках и кинулась под кровать, выставив нам на обозрение толстую… ну всё, что можно было выставить. Я поморщился, дед облизнулся, а Фёкла уже выползала из-под кровати, волоча за собой небольшой, но явно тяжелый сундучок.
— Вот! Забирайте! Всё как есть накопленное вам отдаю, прям без всякой жалости!
— Фёклушка, золотце ты моё ненаглядное, — ласково протянул дед. — Ну, зачем ты нас тут за дураков держишь? Хочешь перед Кощеем повиниться, как есть оправдаться да пост свой хлебный сохранить, так и не дури ни его, ни нас.
Фёкла сделал вид, что не понимает о чем говорит дед, но потом глянула на меня, на шпагу и вдруг хлопнула себя по лбу:
— Ой, забыла! Совсем головой слабая стала…
И она снова нырнула под кровать за вторым сундучком.
Одни склеротики сегодня попадаются. Как бы не заразиться… А лучше — перенести сюда тот курорт европейский с целебными водами. При таком наличии головой скорбных, это же какие деньжищи заработать можно!
— Вот и ладно, — кивнул дед, — вот и славно, вот и умничка. Знал я, что ты не только ладная да пригожая, — он снова окинул её сальным взглядом, — а еще и умная.
Я позвал Аристофана по булавочной связи, а когда он явился пред очи мои грозные, но ясные, приказал:
— Давай, Аристофан, бери пару бойцов, хватай сундучки и своими тайными ходами тащи их Кощею-батюшке. Да скажи ему мол, матушка Феврония прощения просит. Да, матушка? Мол, приболела, разум помутился, но впредь всё до грошика будет в казну отдавать.
Фёкла закивала, а Аристофан, тоже кивнув, подхватил сундуки под мышки и быстро вышел из комнаты. Я задумчиво почесал нос. Съесть еще чего-нибудь, что ли? Но получил тычок в бок от деда и удивленно взглянул на него.
— Иди, внучек, — зашептал он мне, — погуляй, покедова я тут за жизнь с матушкой-настоятельницей разговаривать буду, в грехах моих тяжких ей каяться.
