— Отлично, — одобрил я. — А мы с Михалычем на царском дворе притаимся на всякий случай, а Маша займёт позицию где-нибудь повыше, наблюдать за общей обстановкой будет.
— Если что, Машка, — наказал дед, — кукуй семь раз, да с чуйством, душевно эдак.
— Ну, дедушка Михалыч… — насупилась Маша.
— Завязывай, дед, — вступился я за Машу. — Потом после дела прикалываться будешь.
— Давай, внучек, ругай деда, ругай, — обиделся Михалыч. — Все вумные такие стали… А скажи мне, умник, а ты запасные портки захватил?
— Ну что за намёки, дед? — теперь уже я обиделся. — С чего ты взял, что я испугаюсь?
— А я и вовсе не об ентом. Я ж знаю, что ты у меня — херой! А только, как Гороховские волкодавы тебя за мягкое место потаскают, ты так и будешь в порванных портках по городу щеголять да голым задом девок смущать? Ишь ты, какой у меня проказник, оказывается, Федька! На всё готов лишь бы внимание девичье к себе привлечь!
— Блин… Точно, там же собаки сторожевые…
— За нас не переживай, босс. Нас реально, никакая шавка не заметит.
— И то хорошо…
— Босс, так мы пойдем в натуре?
И бесы вместе с Калымдаем, посмеиваясь и поглядывая на нас, растворились во тьме.
— Дед, — вернулся я к животрепещущей собачьей теме, — вот только не говори, что ты еще не придумал, как проблему с волкодавами решить.
— Ага, — удовлетворенно закивал Михалыч, — значится, плохой у тебя дед? А как жареный петух в мягкое место клюнул, так сразу хорошим стал?
— Да хороший ты у меня, деда, просто замечательный! Только что это тебе сегодня мой филей покою не даёт? Ты у Гюнтера, что ли нахватался?
Михалыч возмущенно фыркнул, но я быстро, не давая ему слова молвить, а то сейчас начнется проповедь на полчаса, сказал:
— Ну, давай, выкладывай, что ты там от собачек припас?
Дед еще пофыркал немного, как ёж-альбинос над белой мышью в блюдце молока и, покопавшись в кошеле, протянул мне круг пахучей домашней колбасы.
На самом-то деле, тут вся колбаса — домашняя, а вот милой моему сердцу «Докторской» или хоть палочку сырокопченой днем с огнем не найти. Хотя, надо честно признаться, здешняя колбаса очень даже ничего, а жареные колбаски Иван Палыча так вообще шедевр кулинарии, но хочется иногда взять такой толстый кружок обычной вареной, да ляпнуть его на ломоть хлеба, а если еще и горчичкой умеренно сверху намазать… м-м-м…
Пардон, отвлёкся.
— Ну и что мне с ней делать? — я недоуменно повертел в руках колбасу, понюхал, примерился, открыл рот, но передумал. Не время сейчас для еды. — Хочешь, чтобы я съел её и дыхнул на собак, а те от зависти и перемрут? Или поделить её между псинками, а они за это меня трогать не будут?
— Посмейси мне еще Федька! Живо бери колбасу в руку и держи покрепче!
— Ну, взял, держу. И что теперь?
— А таперича, как попадем на царский двор, ить сразу начинай по нему кругами бегать и колбасой маши во все стороны. Все собаки за тобой кинутся, а я тем временем…
— Михалыч!
Отмщённый дед довольно похекал и уже вполне серьезно протянул мне небольшую склянку:
— На вот, сделай три махоньких глотка.
— Прямо выпить? — я недоверчиво и с опаской повертел в руках бутылочку с густой, будто масло, жидкостью. Кто его старого приколиста знает, еще подсунет касторки или отвар перца чили для поднятия настроения.
— И не сумлевайся, внучек! — заверил меня Михалыч. — Это — еликсир самого Готфрида Бранденбургского!
— Ух ты! Самого Готфрида?! А кто это такой?
— Да напарник мой по молодости, — отмахнулся дед. — Знатный алхимик был, золотые руки. Ежели надо свинец в золото превратить или философский камень из булыжника с мостовой сделать, а то и вечной молодостью какую-нить богатую старую дуру одарить, то лучше его, мазурика и не сыскать. Но вот, что на самом деле умел, так енто еликсиры всякие полезные составлять. Так что глотай, внучек, глотай.
— Шевалье, вы скоро? — спросила заскучавшая Маша.
— Эх, ладно, — решился я и сделал три быстрых маленьких глотка.
Ну а кто говорил, что эликсир или любое зелье должны быть вкусными? Это же не коньяк и не сгущенка. А жаль.
Откашлявшись и отплевавшись, я протянул склянку Маше.
— Ну что вы, мсье Теодор, — улыбнулась она, демонстрируя мне клыки как у известной киски Багиры. — Меня собачки и так любят.
— Ага, — хихикнул Михалыч, — так любят, что от одной улыбки с воем разбегаются. Ну что, пошли ужо?
— На, Михалыч, сам-то не забудь глотнуть эликсиру своего, — я вернул деду склянку.
— А мне-то зачем? — удивился дед, бережно пряча бутылочку в кошель. — Я еще вчера у Кощея-батюшки на нас с тобой оберегов заговоренных взял и от собак, и от волков, и от прочей живности.
Вот не могу я при дамах материться, даже когда очень хочется, как сейчас.
До дворца мы добрались без происшествий, на стрельцов не нарвались, да и с внешней стороны царского забора патрулей не было видно, зато бесы уже были здесь. Я их и не увидел, только догадался об их присутствии, услышав тихий шепот Калымдая:
— Федор Васильевич, у задней калитки телега стоит милицейская да стрельцы и ментовские и царские кучкуются. Телега сеном заполнена, видать опять скрытно участкового привезли к Гороху. Вы уж поосторожнее там.
