Сумерки были чем-то большим, чем сменой времени суток или астрономическим явлением. Сумерки возвещали о том, что где-то в городе просыпается Бангорская Гиена. Шевелит носом, втягивая запахи — вкусные, сочные запахи человеческого мяса — и выбирается из своего логова на охоту.
— Его манера обставлять трапезу, — произнёс Герти, с тревогой наблюдая за тем, как загораются один за другим газовые фонари на улице, — Ещё ни один психопат в истории медицины не совершал ничего подобного. Это что-то совершенно особенное.
— Я знаю. Он рвёт свои жертвы на части.
— Режет, Муан, режет. Вдумчиво и без спешки. Каждое тело для него не просто охотничий трофей. Это театральная сцена, на которой оживает кровавый кошмар. Или полотно, на котором безумный художник рисует что-то невообразимое. В любом случае, это нельзя считать неконтролируемым бешенством. Бангорская Гиена знает, что творит. И упивается этим.
— Я читал газеты, мистра.
— Не все его выступления попали в газеты, — неохотно сказал Герти, кутаясь в пиджак. Несмотря на то, что ночь обещала быть душной, как и все ночи на острове, он всем телом ощущал дыхание ледяных и сырых сквозняков, взявшихся неведомо откуда, — Первые жертвы он попросту разделал. Не как мясник, скорее, как профессор, готовящий предметный материал для лекции. Все органы отделены друг от друга и выложены рядами. Аккуратно, как в медицинском музее. Само по себе это не так уж необычно для психопата, промышляющего с ножом на улицах. Джек Потрошитель использовал схожие приёмы. Но Бангорская Гиена пошла дальше. Она совершенствовалась. Каждое следующее тело было чем-то новым. Омерзительно новым. Это выглядело так, будто наш психопат… осваивает какое-то сложное, недоступное человеческому разуму, искусство.
— Щучья кость!
— Очередную свою жертву он разрезал на ремни. В прямом смысле этого слова. Срезал с тела всю кожу одним куском. Получился удивительно длинный ремень. Достаточный для того, чтоб натянуть его меж фонарных столбов и водосточных труб, развесив на нём требуху и кости. Другому пришлось ещё хуже. Бангорская Гиена вырезала все кости из его тела. Одну за другой. И сложила в симпатичную, увенчанную черепом, пирамиду.
— Мистра, Бога ради, перестаньте! — взмолился Муан.
Бронзовая кожа великана приобрела оттенок салатного листа, различимый даже в сумерках. Неудивительно. Несмотря на свою грозную внешность и литые мышцы, Муан не отличался крепким желудком.
— Мне пришлось читать об этом три дня. Мало того, там были и фотографии…
— Так вот отчего вы не едите толком столько времени.
— Кусок в горло не лезет, — пожаловался Герти, — Если Бангорская Гиена не задумается о смене профессии, я, чего доброго, лишу лавров старого постника Моисея[140]…
— Вам надо следить за здоровьем, мистра, — серьёзно сказал Муан, глядя на него сверху вниз.
В иной ситуации подобная забота со стороны помощника была бы приятна Герти. Но сейчас он был слишком увлечён собственными мыслями и взволнован подступающей темнотой.
— Есть ещё кое-что, чего не писали в газетах, — сказал он через силу, — Все жертвы Бангорской Гиены потеряли лицо. И, боюсь, не в фигуральном плане.
— Он… Тангароа![141]
— Да. Он срезает у них лицо, Муан. Лицо это единственное, чего крысы Канцелярии не находили на месте пиршества Гиены. Его не интересуют сердца его жертв, их мозг, печень или желудок… Только лица. Их он всегда уносит с собой. Мистер Беллигейл считает, что это своего рода охотничьи трофеи. Что Бангорская Гиена вешает их над камином, как мы вешаем головы лосей и чучела уток. Но мне кажется, здесь что-то другое. Это что-то вроде… коллекции. Самой страшной коллекции, что только можно представить.
— Но при этом он не скрывает своё имя!
Герти скривился.
— Да, чёрт побери. При каждом теле он оставляет отметку. Визитную карточку с фамилией Уинтерблоссома. Его фирменный знак. Никто не знает, зачем он это делает.
Темнота подступала всё ближе, лишая Герти душевного равновесия. Прежде ему казалось, что Майринк недурно освещён, а уж по лондонским меркам так и вовсе сверкает в ночи как новогодняя гирлянда. Множество горящихокон и газовых фонарей заливали улицы светом, достаточно ярким, чтобы можно было рассмотреть спешащих по домам горожан.
