Герти поднял руки ладонями к стоящим, надеясь, что у угольщиков этот жест означает то же, что и у обычных людей. Но его ждало разочарование. Увидев бледную кожу на его руках, угольщики вновь разразились криками и руганью. Их взгляды испепеляли не хуже живого огня. Ощущая со всех сторон неумолимый жар, Герти с ужасом начал понимать, насколько сильно его ненавидят. Не за то, кто он и зачем пришёл. За другое, намного худшее.
За то, что в нём не пылает внутренний огонь, пирующий крохами его тела и неумолимо превращающий его в обугленные руины. За то, что в нём не сидит огненный демон, пожирающий кости и превращающий их в ломкие угольные обломки. Выжигающий кровь и скручивающий жилы. За то, что на нём белая рубашка, не тронутая копотью. За то, что его глаза ясны, а не похожи на разваренные ягоды. Даже если бы он оказался самой Бангорской Гиеной, его бы не ненавидели больше.
Старая крыса Беллигейл был прав. Нельзя было соваться в логово угольщиков, да ещё и в одиночку. Ещё одна ошибка в длинной цепи его ошибок, берущей начало с того момента, как он ступил на остров. Эти безумцы, ослеплённые терзающей их болью, не проявят милосердия или жалости. Те давно превратились в пепел, усыпавший пол наравне с тем пеплом, что остался от их плоти. Боль сделала их рычащими и воющими животными, не способными рассуждать, лишь впитывать чужое страдание. В их взглядах, жадных и мутных, Герти прочёл это мгновенно. Они не хотели слушать, что он говорит. Они хотели наблюдать его мучения. Впитывать его запах.
— Трон!
— На трон его!
— Чего ждать, Палёный?
— Тащи!..
— Погодите, — заикаясь, пробормотал Герти, пытаясь высвободиться из десятка зловонных, обожжённых, покрытых серыми пятнами, лап, — Что вы себе… Я же сам пришёл к вам! По доброй воле!
Все они по отдельности были слабы, у многих мышечные волокна превратились в спёкшуюся массу или были тронуты пеплом, осыпаясь на глазах. Но их было много и они были в ярости, той самой слепой ярости, рождённой болью, которой Герти нечего было противопоставить. Разве что…
Револьвер! В кармане его пиджака остался револьвер. Если бы ему удалось извернуться и опустить в карман руку…
— Зря ты сюда полез, сыряк, — угольщик с пистолетом, которого прочие звали Палёным, выдохнул короткую серую струю, такую густую, что её можно было принять за табачный дым. Но папиросы в его пальцах не было. Струя дыма была крошечным сгустком его обугливающихся лёгких, — Сыряки отсюда не выходят. Такое уж правило. Нам же не надо, чтоб ты навёл на Пепелище полицейских или, чем чёрт не шутит, Канцелярских крыс?..
— Не надо! — подтвердили с готовностью десятки обожжённых глоток.
— Но вы же нанимаетесь на работу! — запротестовал Герти, чувствуя, как подошвы его ботинок едут по удобренной пеплом земле против его воли, — Вы же берёте деньги!
Палёный приблизил своё ужасное лицо к Герти. Достаточно близко, чтоб тот увидел копоть на его губах и ощутил кожей щёк исходящий изнутри угольщика жар. Смертельный, пережигающий человека, жар, едва слышно трещащий.
— Это закон города, сыряк. Но на Пепелище свои законы. Тут живут те, кто отошёл от дел. И всякий сыряк, который сюда сунется, кончит плохо. Как ты сегодня.
Герти с трудом поднял руку с зажатой в ней банкнотой. Смятая и перепачканная пеплом, она могла стать его билетом к свободе.
— У меня есть деньги! Я плачу!
Лицо Палёного жутким образом скривилось. Оплавившаяся от жара кожей, кажущаяся блестящей, точно смазанная патокой, утратила способность собираться в морщины, отчего гримаса получилась ещё более страшной.
— Посмотри на нас, сыряк. Посмотри внимательно, — шершавые пальцы впились Герти в шею, силой развернув голову, — Ты думаешь, тем, кто живёт здесь, нужны твои деньги? Здесь они стоят не дороже, чем растопка для камина. Посмотри на нас! Это Пепелище. Мы как догорающие дрова, слишком сырые, чтобы попросту превратиться в золу. Ты знаешь, что такое боль, сыряк? Ты ничего не знаешь о боли. Ты не знаешь, каково это, выть, чувствуя, как тебя сжигают заживо изнутри тысячи дьявольский огней. Ты не знаешь, как ощущает себя тот, чей жир, выплавляясь, вытекает из брюха. Ты не знаешь, что чувствует человек, чьи волосы тлеют у него на голове. Ты не знаешь, как мучаются люди, внутри костей которых вместо костного мозга течёт жидкий огонь… Твои деньги?
Палёный вырвал из руки Герти банкноту и сунул себе в рот, точно фокусник, исполняющий старый трюк с пропавшей купюрой. Но она не пропала. Когда Палёный вытащил её изо рта, банкнота горела зеленоватым пламенем, скручиваясь и чернея.
— Во всём мире нет достаточно денег, чтоб облегчить нашу боль, сыряк! — выдохнул Палёный в лицо Герти, мешая слова с пеплом, — Раствор морфия для нас не действеннее сельтерской воды. Даже рыба давно не помогает. Посмотри на нас! Сутками напролёт мы валяемся в лужах с грязной водой, как свиньи. Мы не спали неделями. Наши мысли давно превратились в зловонный дым!
— Я не хочу вам зла! — выкрикнул Герти, всё ещё пытаясь упираться и чувствуя себя мелкой рыбёшкой, вздумавшей плыть против сильного течения, — Мне нужна помощь!
