Это был человек, по всей видимости, служащий с «Графа Дерби», быть может, сам дежурный офицер. Запутавшись в фермах причальной вышки, он болтался на ней как тряпичная кукла, безвольно вытянув руки и равнодушно глядя вниз. Высота уже не могла его испугать, как не могло испугать и ничто иное. Поверх кадыка, торчащего из форменного воротника, виднелась ярко-алая борозда, столь неаккуратная и разлохмаченная, словно её оставило не лезвие, а грубый иззубренный лемех плуга. Но Герти знал, что это был нож. Большой, давно не точённый, кухонный нож. Кто-то перерезал им офицеру шею, прежде чем вышвырнуть из гондолы дирижабля.
Глядя в мёртвое мокрое лицо, глаза которого сделались невыразительными и тусклыми, Герти пытался заставить себя дышать размеренно. Бангорская Гиена — хищник, но она не в силах причинить ему вред. Остров защищает Гилберта Уинтерблоссома от любой опасности и надёжнее, чем если бы заключил с ним письменный контракт.
— Извини, приятель, но мне надо именно туда, — пробормотал Герти.
Его зубы сжимали трость, но он был уверен, что офицер и так его понял. По крайней мере, его раскачивающиеся на ветру руки ни разу не задели Герти, пока тот карабкался мимо мертвеца.
Страшнее всего оказалось на вершине причальной мачты. Несмотря на свою массивность, ходила ходуном и жутким образом вибрировала, отчего у Герти возникло ощущение, что он забрался не на металлическую конструкцию, а на старую сухую яблоню. Защищал его остров или нет, а в низу живота начинали копошиться ледяные муравьи всякий раз, когда порыв ветра заставлял причальную вышку скрипеть от напряжения. Если сейчас эта стальная спица, пронзившая небо, подломится…
Герти почувствовал дурноту, едва ли взявшись за причальный конец. Намертво примотанный к подобию портовой швартовочной тумбы, он был толщиной с мужскую руку, при этом то провисал, то натягивался до звона подобно струне скрипки за мгновение до того, как лопнуть.
«Меня ждут, — напомнил себе Герти, не в силах сделать последний шаг и, точно загипнотизированный, рассматривающий ревущую бездну под ногами, — В этом болтающемся на ветру шаре, вот-вот готовом оторваться от земли, сейчас сидит до смерти перепуганный и несчастный человек. И я — то единственное, что может его спасти. Между нами пропасть, но я — то, что должно стать таким же канатом, перекинутым над пропастью…»
Слова утешали душу, вот только не могли уменьшить дрожь в пальцах, сделавшихся скрюченными, как птичьи когти. Чтобы зацепиться ими за канат, Герти потратил неоправданно много времени. Но ещё страшнее, чем смотреть вниз, было смотреть в небо. Молнии расцветали так близко, что, казалось, царапали затылок.
— Я иду, — пробормотал Герти, обхватывая прыгающий канат, который теперь казался тончайшей ниточкой, натянутой в небесах, — Подожди меня, Уинтерблоссом… Ещё минуту… Я спасу тебя. Спасу нас обоих.
Он знал, что будет дальше, словно в какой-то миг в его тело, как в тело Питерсона, вселился всеведающий дух из будущего. Он переберётся на борт «Графа Дерби» целым и невредимым. И протянет руку тому, кого прозвали Бангорской Гиеной, несчастному узнику не только проклятого острова, но и собственной изувеченной души.
«Он убийца, — зло бросил бесплотный голос, столь едкий, что сделался похож на голос полковника Уизерса, — Он кромсал людей ножом и устраивал из их внутренностей экспонаты! Ты ждёшь, что лишь увидев тебя, он раскается, а по его щеке пробежит слеза искреннего раскаяния, как в дешёвом чтиве?»
Источником этого голоса, как знал Герти, был не полковник. А его собственный страх. Тот самый страх, что обустроил себе крысиное гнездо в его душе с первого дня пребывания на острове. Тот страх, который всё время был его главным врагом, искусно притворяясь то благоразумием, то осторожностью. Он и был настоящим чудовищем, которое, благодаря безумным часам Нового Бангора, обрело способность материализоваться, воплотившись в несчастном угольщике. Его собственный страх вырвался на свободу в жутком обличье ночного мясника. Но Герти не понадобится револьвер, чтобы справиться с ним.
«Вперёд, — приказал он себе, чувствуя, как сердце то медлит с ударом, то, напротив, заходится в лихорадочном стуке, — Вперёд, Гилберт Уинтерблоссом, канцелярская крыса! Тянись!»
Он и сам не заметил, как оказался на середине провисшего каната, впившись в него руками и ногами. Должно быть, сознание милосердно обрезало самые страшные мгновения. Герти поспешно полз, сдирая ногти о просмолённые пеньковые волокна и помогая себе ногами. Наполненная струями воды бездна под ним казалась глубже самого Ада. Что случится, если его руки разожмутся? Позволит ли остров болтаться своему протеже в воздухе? Или опустит на землю совершенно целым и без единого синяка? Герсти стиснул зубы так, что едва не перекусил трость. Менее всего на свете ему хотелось узнать это. Если бы не уверенность в собственной неуязвимости, он бы в жизни не забрался на причальную вышку, не говоря уже о том, чтоб встретится со своим страшным отражением лицом к лицу.
