«Вперёд! Ух!.. Вперёд, слюнтяй! Вперёд, конторская промокашка! Будь ловок, как крыса! Будь хитёр, как крыса… Ох… Впе…»
Когда Герти, протянув руку, прикоснулся к шероховатым заклёпкам порога, он чувствовал себя так, будто несколько лет провёл в качестве камешка огромной погремушки. Несколько футов прогулки над бездной вымотали его настолько, что несколько секунд он потратил только для того, чтоб вспомнить, как работают его пальцы, и вцепиться ими в поручень.
Внутрь «Графа Дерби» он скорее ввалился, чем вошёл — ноги совершенно перестали держать, а в мышцах осталось не больше силы, чем в лапах варёной курицы из бульона. Если бы не поручни, в которые мёртвой хваткой впились руки, Герти, скорее всего, рухнул бы прямо на швартовочной площадке.
Удивительно, он почти не ощущал того, что впервые в жизни находится на воздушном судне. Пол под ногами подрагивал, как у идущего полным ходом поезда, временами взбрыкивая и отбрасывая Герти к стене, но не спешил встать вертикально и опрокинуть его.
«Встанет, — подумал Герти, ощупывая себя дрожащими руками, — Непременно встанет, как только в этот летающий баллон с водородом угодит первая молния… Возможно, ты даже успеешь это заметить, прежде чем „Граф Дерби“ превратится в исполинский, подвешенный между землёй и небом, факел…»
На швартовочной площадке не было ни души. Торчала лишь одинокая тумба с хитрыми фиксирующими устройствами, на которую были намотаны тросы. Из всех тросов уцелел лишь один, тот самый, по которому полз Герти. Все остальные обратились в бесформенные измочаленные огрызки. Кто-то перерезал их, один за другим, причём, судя по количеству отметок, времени на это ушло немало.
Бангорская Гиена здесь. Возможно, устав терзать тросы, ушла за более удобным инструментом. Герти показалось, что он ощущает её запах, тревожный и страшный запах дикого зверя сродни тому, что царит в вольерах лондонского зоопарка, вонь испражнений, шерсти, гниющей пищи и разложения. Герти с содроганием увидел алую капель, щедро усеявшую бронзовый порог. Но Гиена явилась сюда не пировать. Её привёл страх.
Герти, с удовольствием выпустив трость из онемевших от напряжения челюстей, заглянул в центральный коридор гондолы, тянущийся от швартовочной площадки. Если на площадке горели гальванические лампы, то коридор оказался погружён в кромешную темноту, лишь поблёскивали в свете молний по обеим его сторонам никелированные ручки дверей. Судя по всему, это был отсек второго класса, разделённый на небольшие комфортабельные купе, примыкающие к общему коридору. Когда-то здесь наверняка было уютно. Звучали оживлённые женские голоса и благодушные смешки джентльменов, дети липли к иллюминаторам, расплющивая носы, чтоб посмотреть на медленно уходящий вниз город, стюарды с шипением откупоривали вина…
Сейчас же «Граф Дерби» показался Герти склепом, удушающе-мрачным и затхлым. Он стал чертогом воплощённого страха, охотничьими угодьями существа, порождённого злой волей острова.
— Э-э-э… Мистер Изгарь, сэр, — Герти попытался кивнуть, стоя в дверном проёме, но обнаружил, что от длительного напряжения голова намертво приросла к позвоночнику, лишив подвижности шею, — Вы здесь? Я… Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом. Это имя наверняка вам знакомо, поскольку…
Держа трость в опущенной руке, так, чтобы она не выглядела оружием, Герти осторожно ступил в темноту коридора, оставив за спиной освещённую швартовочную площадку. По обе стороны тянулись отгороженные друг от друга купе с жестковатыми на вид скамьями и провалами иллюминаторов, похожими на ослепшие глазницы. В одном из них свет близкой молнии высветил лицо самого Герти — искажённое от напряжения, с жутко блестящими глазами. Герти едва не шарахнулся от собственного отражения, приняв его за зловещий лик Бангорской Гиены.
— Мистер Изгарь! Нам надо объясниться. Не бойтесь, я пришёл сюда как друг, один и без оружия! Вы меня слышите? Не бойтесь меня! Выйдите на свет! Или вы хотите, чтоб я называл вас мистером Уинтерблоссомом? Вполне понимаю.
Даже в те моменты, когда снаружи не гремел гром, «Граф Дерби» производил множество звуков сродни тем, что производит даже неподвижный корабль. Его внутренности были полны шорохами, скрипами и шипением. Быть может, в толстой шкуре дирижабля даже сейчас текли какие-то невидимые процессе, а может, все эти звуки лишь мерещились Герти, словно нарочно усиливая беспокойство.
Купе, мимо которых он проходил, были пусты и безлюдны. Похожие друг на друга, они тянулись по обеим сторонам коридора и казались отчего-то отгороженными безжизненными кельями подземного монастыря. Здесь не пахло ни духами, ни табаком, ни разлитым портвейном, лишь краской, смолой и клеем, как пахнет обычно в новом железнодорожном вагоне.
— Мистер Уинтерблоссом!..
