Бестужев вошел как ни в чем не бывало, подошел к круглому столу, сел на свое место - Все выжидающе, строго смотрели на него. Вдруг сидящий напротив маршал и прокурор Трубецкой рывком поднялся с места. Нахмуренное лицо его на миг приняло глуповатое выражение, видно, не мог выбрать, справа или слева обходить ему стол. Решил- справа и, чуть прихрамывая (проклятая подагра!), направился к Бестужеву. За столом все встали, канцлеру оставалось сделать то же самое.
Трубецкой подошел вплотную, зорко глянул в бестужевские глаза. Ах, как он ненавидел канцлера, этого вероломного выскочку, этого обманщика, интригана, пьяницу и гордеца, ненавидел так давно, что уже забыл, с чего все это началось. Бестужев выдержал его взгляд, и здесь Трубецкой, неожиданно для себя и для всех, принялся сдирать с канцлера голубую муаровую ленту с орденом Андрея Первозванного. А так как камердинер прикрепил ленту намертво, то издали казалось, что два старых, толстых человека сцепились вдруг в нелепой драке.
- Именем государыни... - надрывно сипел Трубецкой. - Именем государыни ты, супостат... - дальше мысль не шла, словно заело, только сопение и треск рвущейся ткани.
Бестужев с силой оттолкнул Трубецкого, тот с размаху сел на стул, сжимая в руках вожделенный муар и косой синий крест с великомучеником Андреем.
- Никита Юрьевич, будет вам... - укоризненно произнес граф Бутурлин, делая шаг вперед.
Далее граф по всем правилам прочитал бумагу о снятии с канцлера всех полномочий и аресте его с содержанием под усиленным караулом в собственном дому.
Бестужев чуть заметно кивнул, он был абсолютно спокоен.
- А далее? - спросил он удивленно, когда текст вдруг кончился кургузый, как заячий хвост. - Какие мои вины, перечислите.
- Ваши вины, - важно сказал Бутурлин, - вскрыты будут по мере следствия.
- Это само собой. Но ведь безвинного-то арестовывать нельзя. Эх, Александр Борисович, - усмехнулся канцлер, - без меня и бумагу по форме составить некому.
Это он хорошо сказал, обидно. Трубецкой вскинулся было гневливо, даже руку вперед выкинул, незаметно стоящий в стороне Шувалов-старший дернулся щекой, кивнул, и тут же дверь в соседнюю комнату с шумом распахнулась. В помещение Конференции живо вбежал отряд солдат под предводительством гвардейского капитана. Они окружили Бестужева. Канцлер кивнул всем присутствующим и удалился, сопровождаемый лязганьем шпаг и шумом передвигаемых кресел. Солдаты словно нарочно создавали шум, чтобы подчеркнуть важность происходящего.
- Вот гусь! - проскрежетал Трубецкой. В короткой этой реплике была не только недосказанная ненависть, но и признание если не заслуг, какие у этого мерзавца могут быть заслуги, то некоторого бесстрашия арестованного.
- К делу, господа сенаторы, - важно произнес Петр Шувалов, - мы должны обсудить.
- В понедельник обсудим, - перебил брата глава Тайной канцелярии и пошел в угол комнаты, где неприметно сидел в кресле Иван Иванович. - Донеси до государыни- свершилось, - произнес он пышно, размашисто.
- Донести-то донесу, - озабоченно отозвался брат, - вот к добру ли?..
В доме Бестужева, как и было оговорено бумагой, его ждал полный караул, то есть на каждой лестнице, за каждой дверью. Свечей в доме не зажигали, поэтому присутствие солдат можно было определить только по невнятному сопению да по густому духу - пахло казармой. "Господи, ведь их всех надо будет кормить", - обиделся вдруг экс-канцлер.
- Я могу пройти в библиотеку? - бросил он в темноту.
- А как же? - отозвалась она бархатным тенором. - Теперь вам только в ней и жить..
- Я хочу видеть жену.
Прошелестел женский шепот, кажется, горничной:
- Ах, ваше сиятельство, соснули они. Сильно плакали, а теперь соснули. Будить?
- Нет. Свечей в библиотеку.
Алексей Петрович удобно сел в кресло, пододвинул к себе шандалы, чтоб светили и с левой, и с правой стороны, и взял том "Древней истории, сочиненной чрез г. Роллена...". На сей раз перевод господина Тредиаковского показался ему не только сносен, но и вполне приличен.
Три свадьбы
На февраль при дворе были назначены три роскошные свадьбы. Фрейлины Ее Величества венчались с великолепными кавалерами, в числе которых был и любимец Екатерины Левушка Нарышкин. Голова его настолько была занята предстоящей свадьбой, так всем надоел разговорами о достоинствах девицы Закревской, так много мечтал "о предстоящем счастии" и немалом приданом, что когда он утром, таинственно блестя глазами, передал маленькую записку, то Екатерина решила, что писулька имеет отношение к свадьбе - какой-нибудь счет, и досадливо сунула ее в карман. Последнее время Левушка стал ей надоедать своей болтливостью, бесцеремонностью, а также тем, что совершенно нельзя было понять - кому же он служит на самом деле.
Левушка проследил, как записка исчезла в складках парчовой, висевшей у пояса сумки, потом щелкнул пальцами и сказал выразительно:
- Я бы на месте ее высочества прочел сию записку сейчас же. Это сокол ваш пишет.
- Понятовский?
- ... про ворона, который в беде.
