Словом, Никита жил весьма разнообразно и увидеться с Мелитрисой не имел никакой возможности. Даже на письма ее не отвечал, кстати, она сама догадалась прекратить на время переписку. Да и о чем писать? Здорова, и слава Богу!
В начале января в Петербург стали приезжать первые студенты. Возраст их был от четырнадцати до семнадцати лет, самому старшему- явному переросткубыло все двадцать. Фамилия его была Баженов и вполне соответствовала его происхождению.
Он был сыном церковника одного из московских соборов в Кремле. Всего приехало шестнадцать учеников. С грехом пополам их разместили рядом с классами. Француз Дю Буле взял на себя должность не только учителя языка, но и наставника. Учить студентов начали и общим дисциплинам, таким, как география, геометрия, мифология, закон Божий и прочее, а также азам рисунка и граверного дела. Для прочих дисциплин ждали профессоров из-за границы.
В это крайне насыщенное для Никиты время он получил от Мелитрисы пространное и непонятное письмо:
"Дорогой князь Никита и милостивый, государь! Премного вам благодарна за драгоценный убор, который вы заказали для меня у ювелира Бернарди. Он приходил ко мне днем снять мерку, но не снял. Хочет еще раз посоветоваться с вами. Очень благодарна и кланяюсь. Со мной приключилась странная история. Третьего дня из ларчика папеньки, что я с войны получила, пропала вдруг вся переписка. А на следующий день также вдруг и нашлась. Я хотела вам письмо писать, полезла в ларчик, а они, то бишь письма, там все и лежат. В этом ларце еще и чужие письма были, но их не взяли, видно, не нашли. Р. S. Напишите мне, князь, а...
Никита обратил внимание на студента Баженова не только из-за его возраста, но и из-за незлобливого характера и доброго лица и, как потом выяснилось, удивительных способностей в архитектуре. Когда два года спустя Василий Баженов вместе с другим академистом - Лосенке, отправился на обучение в Париж, Никита искренне порадовался за них обоих.
Р. S. У Бернарди маленькие желтые руки с утолщенными суставами, а ногти круглые и плоские. Такие талантливые руки и такие неприятные!"
Постскриптум был явно просительным, девочке неприятен Бернарди, ее можно понять... Но прочитав письмо второй раз, Никита обнаружил, что оно написано совсем не в том тоне, который ему послышался вначале. Письмо было, пожалуй, кокетливым, насмешливым, Мелитриса словно подмигивала ему за каждой строчкой. Никита не переносил глупого амикошонства. "Жизнь у этих девчонок, - подумал он с раздражением, - удивительно бессодержательна и тупа, и игры у них дурацкие! Надо же такое придумать- письма друг у друга воровать! Все, что касалось Бернарди, Никита расценил как розыгрыш. Прямо просить украшения неудобно, вот она и придумала визит Бернарди. И правильно, кстати сказать, сделала. Уж давно пора чем-нибудь порадовать сироту, господин Оленев".
Размышляя таким образом, Никита машинально водил пером по бумаге и несколько удивился, увидев на полях женскую головку. У нарисованной в профиль особы были раскосые глаза, тугой, чернильный завиток на лбу и острый подбородок, утопавший в ворохе кружев. Удивляло то, как особа была похожа на Мелитрису. Он опять умакнул перо в чернильницу, нарисовал еще головку. Рука сама собой выводила схожесть, и Никита понял, в чем дело: раскосые глаза. Косину он, конечно, утрировал, у Мелитрисы кончики глаз только чуть-чуть были вздернуты к вискам. Заложенная в руке самостоятельность, словно бы не зависящая от воли создателя, озадачила и разозлила Никиту. Он ловко пририсовал к головке старушечьи очки, сходство с Мелитрисой мгновенно исчезло.
Он решил, что завтра же, в крайнем случае послезавтра, непременно поедет во дворец и увидится с Бернарди. Но сделать это ему не удалось. По почте пришел пакет, в котором сообщалось, что придворный гравер Георг Фридрих Шмидт уже выехал из Берлина и его необходимо встретить, устроить, обогреть. Вас может удивить, что сиятельный князь Оленев столь печется о скромном гравере, но в России уже сложилось особое отношение к иностранным художникам. Может быть, это было связано с тем, что у кормила власти стояли женщины - очень неравнодушные к своим изображениям и предопочитавшие, чтоб на холсте царствовали не реалии, но красота.
Как только Георг Фридрих Шмидт с семейством был размещен на 3-й линии Васильевского острова, пришло сообщение, что скульптор Никола Шилле * оставил Париж и движется в Санкт-Петербург. По личному распоряжению императрицы Шилле мог рассчитывать на 1200 рублей в год, посему ему следовало представить квартиру самого высокого, лучшего качества. Заглазно о Шилле говорили, что человек он добрый и самый порядочный, поэтому в желании помочь скульптору и Академии художеств Никита был особенно добросовестен. Как потом выяснилось, толки о Шилле вполне подтвердились, и Никита подружился со скульптором. Мелитрисе предстояло долго ждать встречи со своим опекуном, а еще более - получения драгоценных украшений.
