— Погоди, Наташа… Да, да… Я этого и теперь не отрицаю. Если они захотятъ наложить руку… Но никто, увряю тебя, никто и не думаетъ налагать руку. Я самъ это длаю и именно для того, чтобы никто не смлъ сдлать это.
— Ну, милый Левъ Александровичъ, согласись, что это софизмъ. Въ конц концовъ ты длаешь уступку. Только ты, какъ человкъ умный и предусмотрительный, хочешь сдлать это раньше, чмъ отъ тебя потребуютъ. Но ты знаешь, что непремнно потребуютъ. Значитъ, это уступка.
— Нтъ, Наташа, нтъ. Это тактическій пріемъ. Такъ умный полководецъ среди наступленія вдругъ ведетъ свое войско обратно, длая видъ бгства, но это не бгство, а лишь пріемъ, чтобы обмануть непріятеля.
— Милый, не будемъ спорить; вдь, въ сущности, это споръ отвлеченный, а то, къ чему ты теперь стремишься, для меня счастье. Но все-таки согласись, что отъ того величественнаго строгаго изваянія, такого цльнаго и законченнаго во всхъ своихъ частяхъ, этимъ отламывается кусокъ мрамора и оно уже будетъ стоять безъ руки или безъ ноги… Не спорь, не спорь, у насъ еще есть кой-что по важне, о чемъ надо споритъ… Скажи, ты уже затялъ переговоры съ Мигурскимъ?
— Какимъ образомъ ты узнала это?
— Нтъ, гораздо важне: почему ты думалъ, что мн можно не знать этого?
— Наташа, это же понятно. Ты хорошо знаешъ Мигурскаго. Переговоры съ нимъ, вдь это же не можетъ быть ничмъ инымъ, какъ только грязью. Неужели я могъ допустить, чтобы ты окунулась въ эту грязь, тмъ больше, что, благодаря моему положенію, безъ этого можно обойтись?
— Но не ты же ведешь съ нимъ переговоры?
— Конечно, нтъ, и даже не Корещенскій, который дружески предлагалъ мн свои услуги. Ведетъ ихъ человкъ, по положенію незначительный, но испытанной врности. Онъ пріхалъ со мной сюда съ юга. Его фамилія Мерещенко, ты, можетъ быть, слышала… Ну, такъ вотъ, онъ ведетъ переговоры. Дло идетъ довольно быстро къ желанному концу.
— Какъ? уже разводъ?
— Нтъ, я только говорю о переговорахъ съ Мигурскимъ.
— Что онъ потребовалъ?
— Не малаго. Но это исполнимо. Онъ потребовалъ назначенія на одну изъ значительныхъ должностей по медицинскому управленію. Это будетъ сдлано, конечно, потомъ, когда разводъ совершится. А разводъ мн не трудно провести въ какія-нибудь три недли. Ну, а теперь скажи, откуда ты это узнала?
— Володя халъ сюда въ одномъ позд съ Мигурскимъ. Онъ сообщилъ мн это самымъ невиннымъ образомъ.
— Значитъ, онъ пріхалъ?
— А ты не зналъ?
— Нтъ, я могъ бы и вовсе не узнать. Я лично съ нимъ не сношусь. Все это длаетъ Мерещенко, которому онъ вритъ. Ну, такъ это очень хорошо. Значитъ, переговоры ускорены. Милая Наташа, я буду безконечно счастливъ, когда все это совершится. Въ томъ мір, гд я веду борьбу, женщины играютъ гораздо большую роль, чмъ это кажется. Умная женщина можетъ помочь, но можетъ и погубить мужчину. А для меня ясно, что ты будешь самой умной женой во всемъ Петербург. Ну, надюсь, мои объясненія тебя вполн успокоили и на лиц твоемъ, которое я такъ рдко вижу, не будетъ больше хмурыхъ тучъ!
— Что ты сдлаешь для Максима Павловича? — спросила Наталья Валентиновна:- его судьба очень безпокоитъ меня.
— Объ этомъ я хотлъ серьезно поговорить съ тобой, Наташа. Боюсь, что я ршительно ничего не смогу сдлать для него.
— Меня это страшно опечалило-бы.
— Но и меня тоже, Наташа. Въ этомъ ты не можешь сомнваться; ты знаешь, какъ искренно я отношусь къ Максиму Павловичу.
— Не только поэтому и не только изъ за него… Но, вотъ, ты часто ссылаешься на свое положеніе: «благодаря моему положенію» — можно и то и это, а, вотъ, именно того, чего нужно — нельзя. Тутъ твое положеніе оказывается безсильнымъ.
— Это не такъ, Наташа. Я могъ бы и это сдлать. Да, конечно, мн стоило бы только лично попросить. Но пойми, я намтилъ себ цль большую, колоссальную. Максимъ Павловичъ — милый человкъ, но все-таки онъ — единица. Изъ за единицы, колебать зданіе, которое, доведенное до крыши, дастъ мн возможность властно вліять на милліоны… Пойми, какъ это было бы неразумно.
— И ничего, ничего нельзя сдлать для него?
— Я этого не говорю. Прямымъ путемъ ничего. Но мы съ Корещенскимъ поищемъ окольныхъ путей. Отъ этого судьба Максима Павловича не ухудшится, потому что у насъ, въ Россіи, окольные пути гораздо врне прямыхъ.
— А скажи, его положеніе дйствительно серьезно?
— Очень. Онъ обвиняется въ соучастіи, въ пособничеств такимъ вещамъ, которыя могутъ повести къ вислиц.
— Какъ? и его? воскликнула Наталья Валентиновна и въ ея глазахъ выразился ужасъ…
— Нтъ, нтъ… Ему это не грозитъ, но все же можетъ кончиться очень серьезно.
— Левъ Александровичъ, милый, какимъ бы-то ни было путемъ, прямымъ или окольнымъ, но я прошу тебя, устрани его отъ этого дла… Ты же понимаешь, что это было бы несправедливо. Ты знаешь его отношеніе ко всему этому. Вдь онъ во всемъ этомъ художникъ, не больше. Сдлай же это для меня.
— Ты хочешь этого, Наташа, хотя бы это вредно отразилось на моихъ планахъ?
— Я врю въ твой умъ и въ то, что онъ съуметъ это сдлать безъ вреда для тебя. Но это необходимо. Дружба тогда только и иметъ право на признаніе, если ради ея приносятъ жертвы.
