– Что ты знаешь – все происходит здесь и сейчас, – я лежу на диване, еще даже без лифчика, я беру трубку и говорю: соедините меня, ну, с кем ты думаешь? С Ариэлем Шароном, правильно. И соединяют! Они все у меня здесь! – Она раскрывает пухлую властную ладошку и подмигивает. – Что ты знаешь, вчера я говорила с Геулой Коэн, а сегодня я умираю и никому нет дела, ни одной живой душе. Никому нет дела, государство разваливается на глазах – они отдают территории, это большая кровь, это преступление, это война, и никому нет дела. – Она вздыхает и крошит салат, вынимает из духовки рыбу и разминает запеченные на огне баклажаны. – Вы приезжаете сюда и думаете, что так надо. Привозите детей, собак, отдаете голоса за кого попало. И что мы имеем? Все ваши проститутки уже здесь. Территории отдают, солдаты гибнут. Шабат шалом, кстати, пора за стол, – говорит она и зажигает свечи.
– Шабат шалом, – говорит Иешуа и разрывает руками халу.
– Что значит, – продолжает Мара, – все чего-нибудь да стоит, мы, евреи, давно сюда шли, к нашему общему дому.
Не знаю, как остальным, но мне душно за роскошно накрытым столом, душно и неуютно. Я неловко раскланиваюсь и тороплюсь к выходу. К так называемому первому дому на родине. Дому, в котором светятся хозяйские окна, за которыми точно такой же стол и свечи. Слышно, как гремит посуда и ревет младший хозяйский ребенок.
«Шекет!» – зычный мужской голос перекрывает галдеж, а к ногам моим бросается Лайла. Она лижет мне руки и лицо, вертится и виляет хвостом. Она так долго ждала в одиночестве и кромешной темноте и совсем отчаялась, и даже шорох ползущей по стене Ариадны и шелест эвкалиптового дерева не могли утешить ее и отвлечь от острой собачьей тоски.
В незапамятные времена в прекрасном белом дворце на окраине города (за таханой мерказит) каждую среду собирались представители многочисленной эфиопской общины.
Там они могли общаться на древнем амхарском языке, угощать друг друга вкусными эфиопскими блюдами, делиться проблемами, горестями и отмечать эфиопские свадьбы, юбилеи и годовщины.
Для сохранения идентичности людям необходимо время от времени собираться в специально отведенных для этого местах, совсем не обязательно похожих на унылые амидаровские дома барачного типа в районе старого Амишава.
Пусть это будут дворцы с колоннами, белыми ступенями и гулкими прохладными залами. А какая акустика в этих дворцах! Хлопок ладони как минимум удваивается, и случайный человек, неожиданно для самого себя очутившийся в этих хоромах, наконец-то окажется равным самому себе, стоящему у огромного зеркала в вестибюле. Да здравствуют дома культуры, клубы железнодорожников и любителей хорового пения!
Обреченно ступая вслед за широкозадым работодателем в крошечной, венчающей необъятное туловище кипе, – парня звали то ли Фима, то ли Рома, – хорошо, пусть будет Фима, я старалась приучить себя к положительному восприятию реальности, – да тут нефиг делать, – не работа, а чистое удовольствие, – эфиопы народ чистоплотный, – в качестве доказательства Фима наклонился и провел пухлым белым пальцем по ступеньке (раздался несколько обескураживающий, но не оставляющий сомнений звук) – палец действительно остался чистым, но тягостные предчувствия навалились на меня, – я, знаете ли, небольшой любитель уборок, – но тут – случайный звонок от шапочной знакомой – меня убедили, что работа абсолютно непыльная, – отказаться всегда успеешь, – сходи взгляни, что, жалко тебе, что ли?
И вот, в бессмысленной попытке с чем-то согласиться (либо опровергнуть), я встретилась с великаном в несвежей футболке и едва сходящихся на рыхлом животе шортах. – Фима, – представился он, с явным огорчением разглядывая переминающуюся с ноги на ногу меня, но все же, не теряя присущего ему человеколюбия и оптимизма, повел (сначала на автобусе, потом пешком), пока не оказались мы в светлом чистом здании с арками, белыми колоннами и скользкими ступеньками.
Короче, это самое – держи ключи: от входной двери – матате и тряпка – вот здесь, в кладовке, – тяжело пыхтя, Фима нагнулся, и… о боже, я опять сделала вид, что ничего ровным счетом не слышу, боже сохрани, – я готова была показаться глухонемой и даже незрячей, лишь бы не видеть багрового Фиминого лица, усеянного россыпью коричневых веснушек.
Я понуро плелась за Фимой, опасаясь того, что он вновь нагнется за чем-нибудь и мне вновь и вновь придется притворятся глухой, нет, трижды глухой, учитывая прекрасную акустику этого заведения.
На этом, собственно, моя так блистательно начавшаяся карьера уборщицы эфиопского дома культуры завершилась, так и не успев толком начаться. Наверное, к сожалению, потому что воображение мое вовсю рисовало одна другой ярче картины моего непосредственного участия в эфиопских празднествах и вакханалиях – не с парадного, так с черного хода.
