Перед внутренним моим взором проплывали невесомые, почти условные силуэты эфиопских старцев в белых развевающихся одеяниях, вытесанные из благородного темного дерева статуэтки божественной точеной красоты, стройные, точно ливанские кедры, эфиопские юноши и шумные глазастые дети. Кто знает, возможно, я даже выучила бы сложный амхарский язык, такой архаичный и таинственный, как шорох песков и завывание шакалов в пустыне Данакиль.
Целесообразно было бы также описать мои злоключения в кабинете дантиста (итальянца по происхождению) или в доме угрюмой марокканской старушки, пытавшейся угрюмо всучить мне – «кхи, бишвиль елед» – прошлогодние пирожки в промасленном пакете.
Дантист, мужчина совершенно опереточной внешности (на мою беду), оказался страстным меломаном, и, забыв о своих прямых обязанностях, я до самого его возвращения, развалившись на диванчике, наслаждалась блистательной коллекцией классики и джаза. Опомнилась, разумеется, несколько поздно, часам к пяти, – после чего мне было отказано в том, чего я и сама не очень желала.
И если разобраться, то отказы чаще всего совпадали с моим явным нежеланием и абсолютным несовпадением с местом, обстоятельствами и, по сути, являлись истинным благом для потерпевшей.
Куда-то пропали израильские сны. Помню, мне часто снился дом на улице Шапиро. Нет, я никогда не жила на улице Шапиро. Но там жил один банковский служащий с той же фамилией.
Отчетливо помню его. Живот, широкие брюки, очки в тяжелой старомодной оправе. Пожилой, с коричневым добрым лицом, иракский, разумеется, еврей. Похож на добермана. Как звали, совершенно не помню. Но помню, что он предпочитал «нескафе им халав вэ капит сукар[10]». Авива (немолодая девушка с клоунским макияжем на тяжелом, несколько непропорциональном лице) – «нескафе бли сукар[11]».
Шмулик с первого этажа употреблял боц[12] с полными двумя ложками сахара. Шмулик был прыщавый и астеничный, с вечно холодными влажными руками. Как правило, он забегал за своей порцией кофе в крошечную пристройку.
К тому времени, когда привозили сэндвичи (с пастромой, желтым сыром и малосоленым белым), все сотрудники уже выпивали по порции-другой.
– Хамуда[13] – полцарства за чашечку кофе, – ну, на иврите это звучало не совсем так, но смысл был примерно такой.
Выпитый до официального ланча кофе считался неформальным. Заглядывая в кухоньку, сотрудники банка, и без того довольно расслабленные, уже на пороге выдыхали с облегчением.
Все-таки кухня – место сакральное. Прообраз дома. Здесь можно, прислоняясь спиной к шкафчику с посудой, поговорить о личном.
Стоит отметить – в присутственных местах в Израиле в целом царит неформальная обстановка. Не стоит удивляться, если посреди приема пкида[14] с невинной улыбкой трехлетней девочки заявит: «Рак рэга, ани олехет лаасот пипи»[15].
Как-то пакид, возглавлявший одно из отделений банка «Леуми», – интересный мужчина с ухоженной сединой, венчающей благородных очертаний бронзовую голову, с фигурой заядлого теннисиста, сокрушенно вздохнув, заметил: смотри, хамуда, у меня нет оснований не доверять твоей платежеспособности. Во-первых, ты красивая. Во-вторых, образованная. Уверен, ты вот-вот найдешь подходящую работу.
Сочувственно вздыхая, он виртуозно вел несколько телефонных бесед, ублажал капризного клиента, увещевал трепетных ашкеназских старушек, щекотал розовый живот дамской собачки с шелковым бантом на шее, гладил по головам чьих-то буйных двойняшек, прихлебывал из прозрачной чашки. Его появление скучающие в очереди посетители приветствовали чуть ли не аплодисментами. По его ладной энергичной фигуре было ясно – вклады клиентов в надежных руках.
Первым моим банковским откровением стал знойный июльский полдень девяносто четвертого года. Единственная (тогда) русскоязычная пкида в хорошо кондиционированном зале первого этажа.
Это была необычайно притягательная женщина.
Дочь польских евреев, она родилась в Израиле и говорила по-русски с обаятельным акцентом.
Звали ее Маша. Человек, наделенный обаянием, преображает самое тривиальное учреждение.
Оказавшись в банке, я первым делом искала глазами сдержанную, элегантную, улыбчивую Машу.
Даже овладев азами иврита, я все равно занимала очередь именно к ней. Женщин такого обезоруживающего шарма я встречала нечасто.
Ужасным разочарованием стал перевод Маши в другое отделение. Место ее заняла тоже владеющая русским служащая, уже из алии девяностых. Она была похожа на надутого клеща. Полная необъяснимого чванства, недоброжелательности, даже некоторой брезгливости в отношении вкладчиков. Впрочем, брезгливость ее довольно быстро сменялась заискивающей любезностью перед особо уважаемыми клиентами и теми, кто оказался выше на ступень. Я предпочитала любого ивритоязычного пакида этой особе.
