Жизнь семейства кишит изнутри. Крестины, именины, проводы и смотрины. Я вижу старшего сына, высокого, тощего, точно жердь, с неряшливо растущей рыжей бородой. Он похож на старообрядца. Вскидывает глаза, в них одно и то же выражение. Что-то истовое, из другой жизни. Интересно, куда он ходит каждый божий день со своим рыжим облезлым портфелем? Старики на мое приветствие косятся настороженно, но упорно молчат.
Боюсь окон первого этажа. Скорбных недвижных занавесок. Обычно за ними скрываются раздраженные уличным движением и детским гомоном старушки. Все-таки образ старухи Ивановны из детства до сих пор жив.
В памяти моей странным образом удержались пыльные (будто припорошенные временем) желтоватые тюлевые занавески в одном из окон нежилого на вид дома в случайном провинциальном городке. Я помню долгий день, себя, родителей, маленького брата, бегущего впереди, и это тяжелое чувство – будто невидимая глазу жизнь наблюдает за идущими нами, пришельцами из другого, насыщенного событиями и движением мира.
Как, каким образом чудо возникающей тут и там жизни закрепляется и удерживается (благодаря, вопреки) в одном из этих городов, на одной из улочек, почти безликих, почти безымянных, со стертыми выражениями на осевших фасадах.
Пришельцу эта жизнь кажется незначимой, случайной, лишенной смысла. Один день похож на другой. Один и тот же цветок герани в тусклом окошке. Сонное (лишенное пола и возраста) лицо в просвете. Расплывшийся, ко всему безразличный кошачий силуэт на подоконнике.
Тревожное чувство сдавливает грудь. Я оглядываюсь на идущих родителей. Они молоды, но кажутся безмерно уставшими, как будто бессмысленное сражение с действительностью высасывает из них силу, молодость и красоту.
Я выдыхаю с облегчением только дома, в окружении книг. Все становится на места. Папа в своем кабинете за пишущей машинкой, я, блуждающая в нескончаемом книжном лабиринте. Чужой непонятный мир остается за порогом. Где-то там, за трамвайной линией и автобусной остановкой.
Уже с порога она объявляет: боже, как же я соскучилась! Мои вы родные, дайте-ка я вас обниму-поцелую, у меня же больше никого не осталось, ни единой души, – и тут уж приходится со смехом и стоном уворачиваться от жарких объятий, потому что мы, ну как бы это сказать, стоики, измученные и испорченные виртуальной реальностью людишки, а Верочка – живой, страстный и горячий человек из другой эпохи, в которой наварил картошки, включил телевизор – и красота. Опять же, Верочка существо сугубо тактильное, она любит лизаться и ласкаться, и от ее вытянутых трубочкой губ не удавалось ускользнуть никому.
Найдутся еще старожилы, которые помнят двухлетней давности историю о спасаемом котенке. Вообще Верочка своего рода Ной, выстроивший уютный ковчег на улице Жилянской: там, в этом самом ковчеге, обитают по паре коты, собаки, птицы, кони.
– А одна курица, – улыбается Вера, – прожила у нас семь лет (улавливаете, да? библейская совершенно история), и курица эта несла золотые яйца. Ну, не то чтобы золотые, а крупные такие, отборные яички несла эта самая курица (нежная была девочка, ручная), пока ее не украли злые люди.
– Господи, – восклицаю я, нанизывая ломтик печеного картофеля на вилку, – и они ее съели, да? сварили?
Ума не приложу, как можно съесть семилетнюю курицу с каким-никаким, но интеллектом и человеческим именем. Господи, да она была член семьи, и каждый день совершала променад по двору, и узнавала соседей, и откликалась на свое имя (а звали ее Циля, Цилечка), и, собственно, делила с обитателями комнатушки – Верочкиными питомцами – хлеб, воду, жизнь. Годы были тяжелые, несытые (то ли дело сейчас), и вдохновенно несущаяся курица была залогом и условием этой самой жизни.
История с курицей заканчивается относительно благополучно: она всего лишь попала в рабство к алчным и нечистоплотным людям, но от горя куриное сердце зачахло, вдохновение иссякло и детородная функция сошла на нет. Напрасно ждали жадные глупцы золотых яичек, напрасно высиживали на корточках, заглядывая курице под хвост, – безутешная суетливо металась или же сидела истуканом, накрыв крылом голову, – яиц не было – и все тут.
– И что потом, Верочка?
– Потом? – Верочка улыбается какому-то далекому прошлому – пока в мире существует она, вместе с этой ее лукавой и одновременно мечтательной улыбкой, можно питать надежду на не самый трагичный исход.
– Она улетела, улетела моя Цилечка, – вздыхает Вера, и глаза ее блестят как-то уж очень подозрительно, и тут как нельзя кстати оказывается коньяк, который мы пьем и пьем третий год и все никак не допиваем: порой кажется мне, что в бутылке этой коньячной живет армянский джинн, сошедший с горы Арарат, и всякий раз, обнаруживая недостачу янтарной жидкости, он вырывает три волоска из нескудеющей своей бороды и произносит три заветных слова.
Циклонам принято давать красивые звучные имена. Изольда, Эль-Ниньо (малыш, мальчик), Катрина. Наивная попытка очеловечивания дикой стихии. Конечно, если все объяснить и назвать, оно уже не так страшно.
