– Деточка, что же вы будете делать со счетами? – Глаза ее недоуменно взирали из-под круглых стекол перебинтованных в нескольких местах очков на понуро стоящую меня, – господи, они все знали, они все видели и понимали, эти подслеповатые глаза, от них ничего не укрывалось.
– Что же вы будете делать со счетами, деточка? – спросила старшая (и главная) нормировщица Фира Наумовна, приподнимая седые кустики бровей, и я, не скрывая отчаянья, прошептала:
– Не знаю, расскажите как.
Ой-вей, чему же вы там учились, деточка, возьмите уже конфету и смотрите сюда.
Час в каморке бабы Фиры пролетел как одно мгновение. Прижимая к груди громоздкий инструмент, гораздо более надежный, нежели плюющаяся перфокартами вычислительная машина, я взлетела на второй этаж.
Решительно раскрыла папку с тесемками. Наконец наступил тот самый полный ясности и гармонии миг, которых за всю мою жизнь случалось не так уж и много. Первый – когда я (неожиданно для себя) прямо на экзамене решила сложнейшую задачу из учебника Сканави, который до последнего момента представлялся мне пыточных дел мастером в зловещих нарукавниках.
Второй – в пустеющем после окончания рабочей смены здании, на втором его этаже, посреди громоздящихся папок с тесемками. За каждой цифрой, запятой и точкой стоял человек. Его дни, часы и минуты, помноженные, господи, на что? На что же?
Жалкие обрывки чего-то однажды усвоенного – «производительность труда, производительность труда».
Завод казался муравейником, в котором каждый муравей знал, куда и зачем он тащит свое бревно. Цеха, этажи, подсобки, закутки, кабинет главного, стрекот пишущей машинки, стрекот каблучков Верочки, секретарши, шлейф ее дорогих духов, курилка, глаза мужчин, женские губы, смех, очередь за авансом, тускло освещенное помещение столовой, стаканы со сметаной и свеклой, борщи, свекольники, перловка, лысина главного инженера, белый костюм директора, плотно сбитого мужчины, довольно интересного, сплошь состоящего из бугров и сухожилий, его красный джемпер, его тяжелая походка, скрип его подошв, запах одеколона, движущаяся очередь с подносами, долгожданный рабочий полдень, концерт по заявкам, послеобеденная скука, сумерки, запах котлет, гул первого этажа, подлинность цеховой жизни, похабные словечки, спецовки, рукавицы, грубость и притягательность другого мира с оседающей на одежде и волосах черной пылью, с душевыми, в которых распаренные потоком воды люди смывают с себя долгие часы, помноженные на…
Наморщив лоб, я тарахтела костяшками, пытаясь имитировать движения бабы Фиры, их легкость, отточенность, непринужденность. Ведомости, разбросанные в живописном беспорядке, пестрели цифрами. Пальцы мои чернильные, язык мой сизый, юность моя печальная, – казалось, я сижу не час, не два, не три – всю жизнь, уподобившись бабе Фире, я проведу в затхлом помещении, неуютном, бедном, залитом холодным синеватым светом.
Я захлопнула папку. Утро вечера мудренее, повторяла я, подпрыгивая на остановке троллейбуса. Светились огни, праздничная иллюминация, был канун Нового года.
Уже на проходной я кое-что заподозрила. Ощутив некоторый холодок вдоль позвоночника. Но значения этому решила не придавать. И все же каждый свой шаг я ощущала как будто внутри холодного полого шара.
Ах да, ведомость. Я вспомнила о ней, увидев ту самую круглолицую, в синем халате, которая отбивалась от парня в шинели поверх спецовки.
– Да не я это, не я, это новенькая! Да вот же она, только что прошмыгнула!
– Пройдите в кабинет и закройтесь изнутри. – Лицо главного было одновременно торжественным и тревожным, страшное слово «аутодафе» молнией блеснуло в голове. – И да, захватите папку. И не открывайте никому. Вас могут побить. Вы поняли? Праздники, зарплата. Вы хоть понимаете, что натворили?
Из коридора доносились сдавленные звуки, бабьи причитания, увещевания, топот, шарканье подошв, ровный гул, похожий на жужжание в растревоженном улье.
Раскрыв злополучную папку, я смотрела в окно. Человеческие фигуры отсюда казались маленькими, будто вырезанными из бумаги, тени их скользили по гладкой белой поверхности, звенели трамваи, светились окошки универмага «Украина». Стоило только представить себе, что творилось на его этажах! Сколько соблазнов! Сколько волнений, предвкушений, суеты! Отдел косметики, игрушек, запах финского стирального порошка и выброшенных на прилавок духов «Фиджи». Огромные елочные шары укладывались в выложенные ватой ячейки, шуршал серпантин, сыпались конфетти.
А там, вдалеке, развернулся елочный базар. Далекий аромат хвои щекотал ноздри.
Все это напоминало театр, стоило только устроиться поудобнее на подоконнике, обхватив руками колени.
Вздохнув, я придвинула счеты. Те самые, бабы-Фирины, тяжелые. Нащупала в кармане «Мишку на севере». До Нового года оставалось несколько часов.
