Я уже говорила, что мама была похожа на француженку? Кстати, она частенько сокрушалась по поводу моего не вполне французского вкуса – называя меня цыганкой в пестрых тряпках, что вполне, в общем, справедливо, учитывая мою склонность к
Ах, я почти уверена, что Ив, находящийся на пике славы, не мог не заметить хрупкую, точно французский воробушек, девушку с копной каштановых волос. Всякий раз, пролистывая эту историю, мама останавливалась на полуфразе, глаза ее заволакивались мечтательной дымкой.
Несомненно, прикосновение было. Не только к Иву, такому же большеротому, стройному, пластичному, точно испанский танцор, мальчику из бедной еврейской (итальянской) семьи…
Не только к нему. К чему-то такому, о чем мама, разумеется, в тот момент не думала, не подбирала, как я сейчас, эпитеты и сравнения.
Это было прикосновение к Парижу. К Франции. К другому миру, существующему там, за железным занавесом, за подвальными комнатами, заводским шумом, скандальными соседями, очередями. Это было прикосновение – не только к Иву, но и к Эдит, Эдит Пиаф, которую тот любил (до Симоны) и которого любила она.
Это было посвящение. Любовь на всю жизнь. Восполнение чего-то важного, определяющего.
В мамином детстве не много было ласки. Нет, все необходимое было, конечно. Платье, перешитое из платья старшей (сводной) сестры. Забота, столь трогательная, столь ценная, особенно если речь идет о почти удочеренном ребенке в скудные послевоенные времена.
Все необходимое, повторюсь, было. Кроме самой малости, смешного пустяка.
Однажды в старый дом на Подоле приехал погостить дальний родственник, дядя Ушер, – ну какой такой дядя – это был молодой и безусловно обаятельный мужчина с теплыми живыми глазами. В поле зрения этих глаз оказалась молчаливая худенькая девочка.
«Не знаю, что произошло, – но когда его ладонь оказалась на моей стриженой голове, я разрыдалась. Это было редкое, особенное ощущение отцовской и мужской ласки, которой в моей жизни не было – не было этого внимания, тепла, готовности слушать столько, сколько потребуется».
Подозреваю, что улыбка дяди Ушера была похожа на улыбку Ива Монтана. Мерцающая желтым светом люстра с изогнутыми плафонами-лилиями, оплывающие свечи, тени на стене – дом, в котором нежности хватало с избытком. Она, эта нежность, струилась изо всех щелей и углов.
Уверена – бабушка Рива была француженкой. Французом был дед Иосиф. Французами были соседи – тетя Лиза и дядя Даня, – они встречали меня, априори награждая всевозможными лестными эпитетами, уменьшительными и ласкающими слух, – просто так, безо всякого повода. Переступая порог дома на Притисско-Никольской, я начинала дышать иначе.
Подол моего детства – маленький разноцветный Париж, до которого ехать было всего ничего – каких-то несколько остановок трамваем.
Мечта юной девочки в каком-то смысле сбылась. В начале шестидесятых непроницаемый железный занавес несколько обвис, пообтрепался, и первые настоящие французы (не считая Ива Монтана и Симоны Синьоре) зачастили в теплый, почти курортный Киев. А там их ждала она – смеющаяся, с запрокинутой головой, в изящных туфлях-лодочках и блузе-апаш, перешитой из блузы ее сестры Ляли, – она ждала их, вооруженная до зубов правильными и неправильными глаголами…
Я часто тоскую по Парижу. Возможно, это мамино наследство – пластинки фирмы «Мелодия», голоса Монтана и Азнавура, Бреля и Гитри, что-то нежное и необязательное, легкое и отточенно-небрежное, столь чуждое всем «надо», «тяжело», «должна».
Эта струящаяся (сквозь все помехи и царапины на пластинке) иная жизнь. Ее ускользающий шлейф. Шорох речи, скольжение ее. Ослепительная улыбка на туго натянутом полотне, выцветший снимок, на котором черным по белому:
Порой, направляясь к парку, я встречаю его, идущего от метро. В одной руке дипломат, в другой – стопка новых книг. Лицо его светится каким-то особенным удовольствием. Предвкушением.
Он воодушевлен покупкой, ему не терпится поделиться радостью. Листаю, торопливо пробегая глазами названия глав. Философия – это далекая планета, на которой происходят удивительные явления, – там старик Платон, похожий на господа бога с картинок Жана Эффеля, о чем-то спорит с Аристотелем, а старина Фейербах, по-свойски приобняв Гегеля, удаляется по выложенной серыми плитами дорожке парка.
В несчастной моей голове не умещается обилие определений. Относительность всего повергает в ступор.
«Если взять предмет с этой стороны, а потом взглянуть с той…»
