Сладка и безотказна, – любой подтвердит, – ау, где вы – дети разных народов, кочующие племена, – дети Исмаила и Юсуфа, – вспоминаете ли вы о маленькой, охочей до сладкого Наташке?
Сахарный песок был в цене. Излишки его огромными глыбами томились в неизвестных товарняках, на безымянных станциях, – таяли под хмурым мартовским небом, оставляли липкие потеки на снегу.
Кому-то все это было нужно.
– Рок-н-ролл жив! – в последний раз взлохмаченная шевелюра мелькнула в распахнутом окошке третьего этажа, – с зажатым в ладони сникерсом она улыбалась в проеме окна – совсем как-то по-детски, – ничего порочного не было в ее улыбке, обнажающей чуть скошенные передние зубы, – ветер перемен смыл даже память о ней, отчаянной девчонке из какой-нибудь смешной Коноплянки или Бердичева.
Пока сахарные магнаты подсчитывали барыши, страна томилась в предчувствиях.
Предчувствие весны, я вам скажу, ничуть не меньше, чем сама весна, и предчувствие перемен на подступах к счастью – не было ли оно тем самым, вожделенным, строго по пачке в руки, – женщина, больше не занимать, – я вон за той дамой в махровом берете.
– Опять эта, арабка, и ходит, и ходит, будто ей медом намазано.
Головы на вытянутых шеях все как одна клонятся, разворачиваются в ее сторону. Легкий шелест – ни ветерка даже, а так, дуновения, сквознячка – оттуда, из дальних времен, из окраинных, исподних жизней, набитых, будто гороховые стручки, десятками, сотнями судеб, событий, следствий и причин.
И там, в темных гулких шкафах, за надежными дверьми и засовами, таятся стопки ненадеванного, неизжитого, чьи-то сложенные вчетверо квитанции, справки, удостоверения с фиолетовыми оттисками на них.
– И ходит и ходит, стрекочет и стрекочет, глаза, глянь, шальные, пьяные, будто под гипнозом.
– Так гипноз и есть, самый что ни на есть гипноз. Глянь, как бежит, будто на веревке кто тянет. Эх, добегается девчонка, допрыгается – сколько уж таких бегало…
И все мимо.
Сколько себя помнила, всегда задыхалась. Черт его знает, воздуху, что ли, не хватало. Что-то огромное распирало грудь, рвалось наружу. Названия этому не было. Не было определения. Ну да, определения, они ведь снаружи даются, другими.
У этих, на лавочках, свое. В поле их зрения она, бегущая от трамвайной остановки (невидимая им часть пути – сам, собственно, трамвай, идущий издалека…).
В поле их зрения только она, идущая торопливо по бетонной пролегающей между пятиэтажками дорожке, – ничего до, ничего после.
Бежит опять. Чужая, не наша. Точно арабка, брови чо-орныи, глазищами сверкает – сверк-сверк.
Последнее ударяет в спину, исчезающую в подъезде. На минуту оказавшись в поле ее рассеянного взгляда, силуэты (вместе с лавочками) уходят со сцены. Вместе с догорающим августовским светилом. Это сейчас она провожает его глазами, это угасание дня, нежится в его лучах, предчувствуя долгую, полную лишений зиму. Тогда – ну светит, да, солнце. Ну солнце. Его еще много будет, солнца этого. До отвращения. Непереносимого, обесцвечивающего, обесценивающего все.
Ну да, лифт не работает. Ерунда. Сколько там бежать. Всего пять пролетов, мимо смердящих мусоросборников, вдоль тускло-зеленых стен. Сейчас в поле зрения – босоножки, припорошенные пылью пальцы ног, круглые загорелые колени, точно поршни, – вверх-вниз – и куда, собственно, торопиться ей, когда все заключено внутри ее тела – стремительного, ясно очерченного, со всей его жаждой, тоской, энергией.
Но она, тем не менее, торопится. Потом, уже издалека, будто в линзах театрального бинокля, она увидит эту часть собственной жизни – и часть эта окажется столь короткой, столь ничтожной, если говорить о протяженности ее.
Каких-то несколько встреч. Куда больше (по времени) занимает дорога на трамвае, подхлестывающее нетерпение, – ну сколько можно трястись в этом убогом тарантасе, когда жизнь несется столь стремительно, столь жадно, – когда ток ее крови толкает вперед, подчиняясь вполне объяснимым (с тривиальной точки зрения) законам. Но ведь на самом деле удивительным – лунным, космическим. Будто стрела, выпущенная в цель, – она летит, обходя и преодолевая препятствия, все и вся ради этой самой цели.
Неважно, что позже, много позже цель, оказываясь позади, оставляла после себя сгусток либо легкую тень воспоминаний. Любые попытки оживить, реанимировать эту жажду «по памяти» терпели поражение.
В последний раз они встретились при других обстоятельствах, уже изменивших их. Ее, идущую упругой походкой по жаркой полуденной улице (под пальмами, вдоль серых невыразительных домишек). Его, сидящего в салоне нового автомобиля.
Их встреча была спланированной, казалось бы, после долгого перерыва (судьбоносного, конечно же) она должна была быть яркой, запоминающейся, эмоциональной.
