Наконец, дополнительной причиной краха лево-правой системы послевоенной эпохи, несомненно, является падение советского коммунизма и последовавший за этим сдвиг в политико-идеологическом балансе сил. В течение многих лет само существование коммунистической контрмодели оказывало давление на капиталистические элиты и политические партии, которые долгое время враждебно относились к перераспределению. Но это также ограничивало перераспределительные амбиции социал-демократических партий, которые де-факто были интегрированы в антикоммунистический лагерь и поэтому не чувствовали особого стимула для поиска интернационалистской социалистической альтернативы капитализму и частной собственности на средства производства. Действительно, крах коммунистической контрмодели в 1990-1991 годах убедил многих политических деятелей, особенно среди социал-демократов, что перераспределительные амбиции стали излишними. Рынки, по их мнению, теперь были саморегулирующимися, и новой целью политических действий стало их максимальное расширение, как в Европе, так и во всем мире. 1980-е и 1990-е годы стали решающими годами, когда были приняты многие ключевые меры, начиная с полной либерализации потоков капитала (без регулирования). Эти усилия в значительной степени возглавлялись социал-демократическими правительствами, а социал-демократические партии и сегодня не способны воспринимать альтернативы той ситуации, которую они сами создали.
Возникновение социального нативизма в посткоммунистической Восточной Европе
Пример Восточной Европы наглядно иллюстрирует ту роль, которую сыграли разочарование посткоммунистического периода и идеология конкурентных рынков в распаде послевоенной партийной системы (основанной на четком разделении на левых и правых). При переходе к демократии после краха коммунизма в Восточной Европе бывшие правящие партии трансформировались в социал-демократические партии, в некоторых случаях сливаясь с вновь возникшими политическими движениями, а в других - откалываясь, а затем вновь объединяясь с ними. Хотя большая часть общества по-прежнему враждебно относилась к старым партиям (по понятным причинам, связанным с их прошлыми ошибками), бывшие государственные бюрократы и руководители государственных предприятий, связанные с этими партиями, часто выполняли важные функции на ранних этапах переходного периода.
Рассмотрим, например, Альянс демократических левых (SLD), который находился у власти в Польше с 1993 по 1997 год и снова с 2001 по 2005 год. Стремясь забыть коммунистическое прошлое и вступить в Европейский Союз, СЛД принял платформу, которая была социал-демократической только по названию. Ее первоочередной задачей была приватизация предприятий и открытие польских рынков для конкуренции и инвестиций из Западной Европы, что заставило бы страну как можно быстрее соответствовать критериям для вступления в ЕС. Для привлечения капитала и в отсутствие малейшей фискальной гармонизации на европейском уровне ряд стран Восточной Европы, включая Польшу, в 1990-х и начале 2000-х годов также установили очень низкие налоговые ставки на корпоративную прибыль и высокие доходы.
Однако, когда посткоммунистический переход был завершен и Польша наконец вступила в Европейский Союз, результаты не всегда оправдывали ожидания. Резко возросло неравенство доходов, и значительные слои населения почувствовали себя обделенными. Немецкие и французские инвестиции часто приносили большие прибыли акционерам, в то время как обещанные прибавки к зарплате так и не были реализованы. Это вызвало сильное недовольство доминирующих держав в ЕС, которые всегда быстро напоминали полякам о щедрых переводах государственных средств, которые они получали, забывая при этом, что обратный поток частных прибылей из Польши (и других стран Восточной Европы) значительно превышал приток государственных трансфертов. Кроме того, с 1990-х годов политическая жизнь в Восточной Европе была уязвлена большим количеством финансовых скандалов, часто связанных с приватизацией и вовлекающих лиц, близких к партии власти. Несколько коррупционных дел (например, "дело Рывина" в Польше в 2002-2004 годах) выявили предполагаемые связи между СМИ и политической и экономической элитой.
