— Это бандиты его, — уверенно говорил какой-то подвыпивший джентльмен в финском плаще. — Он про наперстки писал, про мафию… Вот и…
— Ты, Сеня, двадцать лет про колхозы пишешь — вот и пиши дальше, — оппонировал ему другой знаток, одетый в модные «варенки». — Наши лучшие в Евразии доярки надоили двадцать тонн чугуна с коровы — вот это твое. А в такие дела лучше не суйся, чушь городишь!
— А ты что, знаешь — кто его?.. — Сеня в финском плаще скептически посмотрел на оппонента.
— Таких бандитов, Сеня, чтобы убрать человека в чужом городе, да еще обставить это как самоубийство, у нас в регионе не имеется! — уверенно ответил оппонент в «варенках». Это я тебе как ведущий криминальной хроники могу сказать со всей ответственностью. Так что, пойди умойся!
— Это менты! — уверенно сказал представительный мужчина в добротном пальто. — Про ментов он писал, хорошо писал, молодец! Подбили на взлете, можно сказать!
— Да какие менты! — В кружок спорящих внезапно вклинился совсем молодой парень, похожий на неформала — длинноволосый, облаченный в потертую джинсу. — Наших ментов хватает только на то, чтобы пьяных в трезвяк тянуть! Это «комитетчики»!
«Менты!» — звучало в толпе прощающихся с одной стороны, а с другой отзывалось: «Комитетчики!»
— Журналистов убивать нельзя! — Уже сильно хмельной бородач объяснял эту прописную истину всем присутствующим с такой настойчивостью, будто ему постоянно доказывали обратное.
— Добьемся справедливости!
— Не простим!
— Отомстим!
Положенные слова с положенной интонацией звучали в положенное время, а гроб с парнем внутри лег в еще не прогревшуюся весеннюю землю — его спустили туда мрачно-деловитые и неразговорчивые могильщики с каким-то отвратительным профессионализмом. Отец Ярослава растерянно смотрел на присутствующих. Ему пожимали руки и говорили полагающиеся пошлости, он покорно кивал, а в глазах его читался немой вопрос: «Что происходит? Неужели это все на самом деле?»
— Скверная история! — сказал кто-то мне в самое ухо.
Я непроизвольно вздрогнул и обернулся.
Мужчина лет сорока. В модном пальто и приличном костюме.
— Вы знали покойного? — спросил он.
— Общались, — ответил я уклончиво.
— Мы тоже общались, — кивнул мужчина. — Я, знаете ли, в «Городской правде» главным редактором. Ярослав писал порой для нас… На темы, имеющие важное общественное значение. Несчастный парень.
Мужчина в пальто твердо посмотрел на меня.
— А вас я вспомнил, — сказал он, явно гордясь собой.
— Откуда? — я не смог сдержать улыбку.
— Был репортаж из детского дома, — ответил он. — О том, как кооператоры помогают сиротам. И в нем — ваше фото. Плохое, правда. Вас зовут Алексей, не правда ли?
— Все точно, — кивнул я.
— А меня — Герман Романович. Можно просто Герман.
— Очень приятно, — сказал я.
— Вы бы зашли как-нибудь, — сказал Герман. — К нам в редакцию. Заходите запросто! Сделаем интервью с успешным коммерсантом, да еще и филантропом!
— Предпочитаю избегать публичности, — сказал я.
Он кивнул.
— Понимаю. А если вас интересует реклама… Мы уже работаем с компьютерщиками, но…
— Я вас понял, — улыбнулся я. — При необходимости я обязательно.
— Заходите запросто! — повторил он.
Мы пожали друг другу руки.
На носу были выборы — очень важные выборы в местные советы. Власть горкомов и обкомов таяла на глазах, поскольку их власть была, по большому счету, властью идеологии. В тысяча девятьсот девяностом году коммунистическая идеология, в общем и целом, перестала иметь значение. Народ из обкомов и горкомов увольнялся массово, а сами эти пафосные здания оставались памятниками былому могуществу, но реальной власти там уже не было. А вот в исполкомах жизнь кипела и била ключом — практически все значимые вопросы, связанные с хозяйственной деятельностью, решались именно там. Формально исполкомы были подконтрольны местным советам народных депутатов, а значит, чтобы решать вопросы в исполкоме, необходимо было провести в местные советы своих людей. Тем более, что ресурс для этого у нас имелся…
В начале мои партнеры восприняли идею — поучаствовать в выборах — скептически.
— Нахрена волку жилетка, по кустам ее трепать? — прямо спросил меня Серега.
— Затем, что у нас сейчас не лучшее положение, — объяснял я терпеливо. — Схема с водкой может закончиться в любой момент — что тогда делать будем? Снова на завод?
Приятели тяжело вздохнули — на завод не хотелось, хотелось легких денег.
— Ты уже попробовал политику, — сказал Валерик мрачно. — И че? Вот, пацана зарыли. А если в открытую попрем? Не знаю, Леха. Мне кажется, что тогда нас всех закопают к чертовой бабушке. Не стоит оно того. Лучше не лезть в эти дебри…
— Мы уже влезли, — сказал я безразлично. — Везде влезли, где смогли. Если в ближайшее время позиции не укрепим, то тогда точно сожрут нас. Сейчас — окно возможностей. Шанс, которого больше не будет — зайти во власть и сделать это очень недорого, почти за копейки! И реализовать проекты, которые будут только наши, понимаете?
— Что за проекты? — насторожился Серега. — Давай рассказывай!
И я начал рассказывать…
