— Тогда не переживай, это Густаф, мой телохранитель, — пояснила куртизанка, а Крюков понял — сутенер. — Или вы думали, что такая девушка будет одна, да без охраны?
Дальше ехали молча, и вскоре такси затормозило возле отеля «Никербокер».
Подвыпившие пассажиры вывалились на улицу.
Вокруг мигал ослепляющий свет, а из темноты на Крюкова лезли вурдалаки с длинными моржовыми клыками и лицом мистера Ганса. Кое-как отбившись от них пустой бутылкой бурбона, он поскользнулся и упал плашмя в наполненный свежей кровью золотистый чан, где купались обнаженные русалки. Русалки смеялись и весело брызгались кровью. Ущипнув самую «титькастую» русалку за грудь, Крюков получил звонкую пощечину. «Сгинь!» — велела русалка, и профессор вдруг очутился в своем арендованном домике в пригороде Монтаны — в собственной спальне, лежащим на кровати с привязанными к изголовью руками. Из темного угла вышла коренастая фигура Усикова, тянущего свои дымящиеся руки-паяльники к паху пленника. Тот заорал… и проснулся.
Веселая ночь пролетела как вспышка бенгальских огней на Бродвее, а алкогольная эйфория сменилась похмельем.
Застонав от резкого приступа головной боли, Крюков перевернулся на спину и кое-как раскрыл отекшие глаза. Чувствуя, что помирает второй раз за последние пару дней, мысленно выругался — молодая печень, на которую было столько надежд, их не оправдала.
Прикрыв левый глаз — так голова болела меньше, — Иван огляделся, уповая на какую-нибудь добрую душу, что оставила ему таблеточки от похмелья и чего-нибудь попить. Но на сей раз виртуально-фантомный Санта-Клаус был неумолим — Крюков весь год вел себя как плохой мальчишка, поэтому никаких «подарочков» он не обнаружил.
Зато обнаружил, что двухкомнатный люкс отеля «Никербокер» выглядел так, будто внутри него только что взорвался американский крейсер «Мэн» — тяжелые бархатные шторы сброшены на пол, мебель частично перевернута, в углу искрятся осколки зеркал, пустых бутылок… И мазки запекшейся крови на стене.
— Проклятье, ничего не помню, — просипел Иван. — Это я, что ли, сотворил?
Он кое-как сел, взглянул на наручные часы — половина двенадцатого дня. Нащупал ногой, возле кровати, свои брюки. Попытался надеть. Не смог. Плюнул на них и, стараясь не порезать руки, буквально на четвереньках пополз искать водичку. Впрочем, бурбон бы тоже сошел.
Из-за закрытой двери, что вела во вторую, соседнюю комнату, послышался шум, словно кто-то двигал там мебель. В мозгу промелькнуло воспоминание, что именно туда Клатье увел Беверли — после того, как Крюков закончил с куртизанкой все свои интимные дела, и перед тем, как он отрубился.
Обрадовавшись, что канадец его не бросил, Иван обессиленно лег посреди номера, прижался щекой к ковру и негромко позвал:
— Джакоб! Воды! Принеси мне воды… Джакоб!
Ведущая в соседнюю комнату дверь беззвучно отворилась, раздались грузные шаги. А затем кто-то подхватил Крюкова подмышки, легко приподнял и посадил в кресло рядом с оборванными шторами.
Иван вновь прикрыл глаз, пытаясь сосредоточиться на одетой в хороший костюм мужской фигуре. И тут же пожалел о содеянном.
Уперев руки в бока, внушительных габаритов незнакомец задумчиво постукивал толстыми пальцами по своему ремню, словно размышляя, что ему делать с Иваном. Пальцы его были украшены массивными золотыми кольцами, а на запястье виднелись дорогие часы — не чета крюковским.
Если голова мужчины и знавала когда-то некую растительность, то это время безвозвратно кануло в лету — бугай был абсолютно лыс. Но больше всего Крюкова поразили кирпичный подбородок, кривой, некогда сломанный нос, и отметина о жестокой схватке — старый шрам во все лицо, от левого виска до правого уголка рта. Именно там, в правом уголке рта, незнакомец «пожевывал» дымящуюся сигарету.
— Доброе утро, малец, — беззлобно пожелал лысый гость и протянул «мальцу» стакан воды.
Пока Крюков молча и жадно пил, бугай быстренько прикрыл дверь во вторую комнату, из-за которой доносились тихие стоны, и вернулся к креслу. Вопреки своим немаленьким габаритам, двигался он плавно и уверенно, как хищник в саванне, высмотревший жертву и готовящийся к прыжку.
Несмотря на спокойный тон и протянутую руку помощи, Крюков почти физически чувствовал, как от мужчины исходят пробирающий до костей холод и скрытая, неведомая, но оттого не становящаяся менее серьезной опасность. Казалось, стоило хоть чему-то пойти не так, и «лысый хищник» превратится в бушующего зверя, крушащего все на своем пути — зубы, кости, человеческие жизни…
— Да не бойся, я добрый, — видя, что Иван стучит зубами по стакану, усмехнулся бугай.
— Охотно верю, — просипел тот. — Но это не страх. Похмелье.
— Полагаю, — сказал лысый, и тщательно скрываемый акцент все же выдал в нем иностранца, — тебя интересуют некоторые вопросы? Например: кто я такой? Что мне нужно? Что случилось в номере? Убью ли я тебя? Верно?
