Так и пошло – медленные, тяжелые успехи, дни напролет между общежитием и ларьком, первые сбережения, пущенные в дело – положили покамест на книжку, а потом – законный ларек, с ассортиментом продуктов. Первые наезды бандитов, которым пришлось платить, основанный банк – молодое детище нетрезвых умов, которое сочинили во время пьянки, хохоча на всю комнату, – но он прижился, как приживалось многое в то неспокойное время. Сняли комнату в бывшем издательстве, выпускавшем книги для детей Советского Союза, – огромное запутанное здание с вереницами длинных коридоров, почти целиком отданное в аренду под мелкие офисы – и собравшее и адвокатские конторы, и охранные предприятия, и благотворительные фонды. Все ютились под одной крышей, внизу, у проходной, не хватало табличек, чтобы записать названия проживающих фирм. И в желтых коридорах, устеленных старыми красными ковровыми дорожками, которым, казалось, не будет износу, пролежи они еще тысячу лет, – что-то было в них крепкое, советское, оставшееся с тех времен, когда страна гордилась швеями и закройщицами – чистые, славные времена! – теперь ходили мордовороты из охранных фирм, грузные мужики с черными пистолетами под пиджаками, и изнеженный, хрупкий, как ваза, дизайнер из агентства мод, и глава новой политической партии с выпуклым, как грецкий орех, животом и бутылкой пива в руках, и торговец рыбой из Латвии, розовощекий блондин с коричневым квадратным портфелем, который иногда неожиданно открывался – и владелец ползал по полу, собирая бумаги, и увесистый, громадный астролог с брелоком в виде собачьего черепа, и виноторговец из Ялты, пригнавший грузовик абхазских вин, и монархист, затеявший возрождать Россию, и мелкий воришка, ставший бизнесменом, и фальшивомонетчик, печатавший доллары, – все сошлись под единой крышей, и среди них название банка, увитое виноградной лозой, терялось среди множества других. А Сергей носился по городу, изнемогая от бешеного ритма, и был и в налоговой службе, и в мэрии, и в аудиторской конторе – где только не бывал за день, а Евгений сидел в офисе, и первые вкладчики – сначала несмело, а потом все чаще и чаще заходили, привлеченные яркой наживкой – двадцать процентов годовых – и непуганые, доверчивые люди несли деньги, и уже через два месяца они сняли отдельное здание, древний, высохший особняк с ввалившейся, словно щеки старика, крышей, с заляпанным фасадом, на котором изощрялись в живописи и фольклоре местные пацаны, с насупленными, недоверчивыми окнами, темневшими без стекол, с набрякшими подоконниками, острыми карнизами. Но через три месяца ремонта, в который вложили все деньги, что были, – новый дом глянул побеленными, словно напудренные щеки девушки, стенами. Окна блестели, словно слеза наполнила их, сияли подоконники и карнизы, внизу расстелилась лужайка мелким зеленым ковром – и вывеска банка, казалось, заполонила собой половину улицы, и теперь нельзя было пройти, не взглянув на него, – а взглянув, запоминали и пересказывали знакомым – и росло, ширилось дело, оборудовали хранилище, наняли персонал – быстроглазых, бойких девчонок – и они встречали клиентов улыбками и приветствиями, все, как одна, в одинаковых костюмчиках – красный пиджак и черная юбка. В службу охраны взяли старого чекиста, уволенного по сокращению штата, – тот собрал команду из бывших афганцев. А дело росло, словно бы уже и не подчиняясь хозяевам, росло само по себе, развиваясь и втягивая все новые и новые силы – уже построили продуктовый магазин, торгующий чешским пивом и американским мясом, открыли прачечную на паях с сирийским бизнесменом, завезли партию дубленок из Турции.
Уже через год их принял вице-мэр, банку дали премию от международного фонда, поощрявшего демократический рынок. В тот урожайный год они разбогатели быстро, и уже не верилось, что это те самые босяки, что приехали когда-то с окраин великой России. В их новеньких офисах свежими красками блестел евроремонт, они выезжали на «мерседесах», проносились по улицам, и столица глядела на них печальными окнами многоэтажек – грустно и радостно одновременно.
