Возвращение было страшным. Холодная земля сдавливала капитана Ненависть со всех сторон, не давала ни шевелиться, ни дышать. В панике она рванулась изо всех сил, пока не поняла: ей не надо дышать, ей почти не холодно, ей совсем не больно. Все чувства, вернувшиеся к Ненависти, были слабыми и будто угасшими. Прикосновение мокрой ледяной почвы, слабая дрожь чьих-то шагов над головой, даже забившиеся в нос и рот комья земли — Ненависть ощущала и осознавала всё в полной мере, но это не мешало… жить.
Если только это можно было назвать жизнью.
Но нет, она ведь не привыкла сдаваться. И в пять лет, когда приходилось убегать и прятаться от вечно пьяного отчима, и в семь, когда она научилась хитрить и изворачиваться, и в десять, когда Ненависть жила на улице и раз за разом вставала, несмотря на побои, и позже… всегда. Она не привыкла сдаваться, и сейчас для начала пошевелила пальцами рук и ног, а затем принялась пробиваться наружу. Хорошо, что таким, как она, не положено ни савана, ни гроба. Но и так Ненависть поняла, каково ростку проклюнуться из земли! Она была таким ростком сейчас — несломляемым, несгибаемым, прорастающим сквозь холод и страх. А когда руки опускались, Ненависть напоминала себе, как враги втаптывали её в грязь, как измывались вдоволь — она вспоминала каждое лицо, нависшее над нею, каждого участника бессмысленной битвы, каждого солдата из тех, кто нашёл её и вырыл могилу. Вспоминала, как они утаптывали землю над нею, ещё живой, и как всем телом чувствовала мерные толчки, будто огромный, холодный, мокрый насильник распластался сверху и всем телом вминал капитана Ненависть в небытие.
Земля упорно осыпалась назад, но Ненависть упрямо рыхлила её пальцами. И спустя какое-то время поняла, что почва вокруг словно расходится в стороны. Затем что-то дёрнуло её за руки, потянуло, вытащило, будто репу из грядки. Чья-то ладонь смахнула землю с лица, очистила глаза, плеснула воды из баклажки.
— Забавно, — сказал мужской голос. — Не думал, что получится, но, кажется, старые книги не врут. Ладно! Приказываю тебе встать и повиноваться мне!
Капитан Ненависть никогда раньше не видела этого человека. Но ей понравилось, что она вообще что-то видит. Встать она пока не могла, но подняла руку и показала мужчине неприличный жест.
— Ты мне платил? — спросила она с трудом.
Слова словно не существовали ранее и теперь неохотно рождались на свет.
— За что платил? — удивился человек. — Я тебя выкопал.
Она подняла вторую руку. Посмотрела на грязные пальцы с сорванными ногтями. Отсалютовала копальщику второй раз — уже не так уверенно.
— Если ты меня выкопал… то я тебе за каким-то крысьим хреном нужна. Если я тебе нужна — плати. Если не нужна — закапывай обратно, сама выберусь.
— Хорошо, — сказал копальщик.
И не двинулся с места. Как стоял, опираясь на лопату, так и остался стоять. Только чуть голову вбок склонил.
Был он молодой и, пожалуй, красивый. Не солдат и не наёмник точно, и не из крестьян. Но и на вшивого аристократишку не походил — уж больно крепкий, плечистый. Одет просто — словно в храме служит. Накидка — если б не чёрная, то точь-в-точь бабская, руки в перчатках. Лицо чистое, волосы длинные, убранные с боков назад, — тоже чистые. Ненависть была готова поклясться, что, если к копальщику принюхаться, то он будет пахнуть как младенец.
Только не в том она была положении, чтобы копальщиков нюхать!
— Ты уже отвалишь от меня или тебя на имойском попросить? — огрызнулась Ненависть.
Мужчина нахмурился.
— Я слышу злость, — сказал он. — Простые кадавры не сердятся. По большей части они просто ходячие трупы.
— Я лежачий труп, — сообщила она. — Проваливай.
— Кой демон ты лежачий труп, если ты живая? — спросил копальщик и, оставив лопату воткнутой в землю, нагнулся к Ненависти.
Рывком поставил на ноги, сжал ей щёки, заставляя открыть рот, заглянул туда, поковырялся пальцем — и всё это так быстро, что Ненависть не успела даже отпрянуть или тяпнуть за палец. А мужчина тем временем раздвинул ей веки глаза, провёл рукой по голове, зарылся в волосы всею пятернёй. Притиснул к себе, чтобы ощупать сзади, отодвинул, чтобы провести рукой спереди. Задержался ладонью чуть ниже левой груди, цокнул языком.
— Ну, ты… — сказала Ненависть тяжело. — Не суй хваталки куда не просят. Бабу найди себе и суй в неё, что хочешь.
Ей было муторно и странно. Ни запаха, ни вкуса она не почуяла, да и прикосновения не зажигали в груди ни желания, ни отвращения. Словно копальщик тискал… труп. Причём не её собственный, а чей-то там, до которого самой Ненависти и дела нет. Ей же чувствовались только холод, да ещё неприятное онемение во всём теле.
Однако у копальщика был восторженный взгляд, как у подростка, что впервые увидал голую женщину.
— Потрясающе, — с восхищением сказал он. — Пойдёшь со мной?
— Сам дорогу не найдёшь, что ли? — рявкнула Ненависть.
Захотелось упасть наземь, кататься в грязи и выть, а вовсе не тащиться со странным человеком, пусть и красивым.
— Зачем ты так, — с упрёком сказал тот. — Тебе, видно, досталось. Я б тебе помог.