Когда Миграт добрался наконец до отдаленного домика (все-таки не маленьким городом был Сомонт), уже светало. Окна были темны. Ничего удивительного, Леза давно уже должна была уснуть. Плохо только, что уснула она в гневе на него, позволившего себе не вернуться домой вовремя впервые после возвращения на Ассарт. Магистр был уверен, что Леза считает это место своим домом — точно так же, как считал он, за свою жизнь сменивший, вольно и невольно, не одну крышу над головой. Но, видимо, если она и сердилась, то не очень: гневаясь — наверняка заперлась бы изнутри на засов и заставила бы его стучать и объясняться через дверь; так, по мнению Миграта, поступила бы любая нормальная женщина. Однако входная дверь оказалась незапертой, и это означало…
Что именно это означало, он понял уже через минуту-другую — как только оказался на кухне и зажег свечу. Вместо заботливо накрытого стола он увидел грязные тарелки, опустошенную кастрюлю, поваленные табуретки — явные следы чьего-то нежеланного посещения. Прикрывая ладонью огонек, бесшумно прошел в спальню Лезы, заранее боясь картины, какую мог увидеть там. Все было еще хуже. Постель оказалась измятой, одеяло сброшено на пол; кроватью явно пользовались — и вовсе не для спокойного сна… Он стиснул кулаки. Пол был истоптан — между дверью и кроватью виднелись грязные отпечатки солдатских башмаков, такие следы были ему хорошо знакомы. В большой комнате, где жил он сам, подушки лежали на ложе — проваленном диване — так же, как он их оставил, уходя. Но самое страшное все же случилось: нигде не было ни Лезы, ни ребенка.
Со всем на свете Миграт, пожалуй, смирился бы, гори оно синим огнем: даже если бы ему сейчас сказали, что никогда он не получит власти, не добьется успеха. На дом он плевать хотел: в любом случае, это пристанище являлось кратковременным, настоящую жизнь Миграт намеревался создать для себя — и не только для себя — совсем в другом месте. Но надругательство над Лезой — а в том, что оно произошло, нельзя было сомневаться, — и самое главное — исчезновение Лезы и ребенка сразу отодвинуло все остальное на задний план. И не только потому, что его расчеты строились на этих двух людях. В эти мгновения он не был властолюбивым политиком, он был просто мужчиной, защитником и добытчиком, у которого неправедно отняли тех, кого он защищал и ради кого рисковал собою. Сам он не сознавал этого и очень удивился бы, если бы кто-то попытался рассказать ему об этой перемене. Но на деле в эти несколько секунд Миграт перестал чувствовать себя политиком; он превратился в того, кем был большую часть своей жизни: в уверенного в себе, ни от кого не зависящего бойца, знающего, что его правота — в его силе.
Он не стал долго раздумывать над предстоящими действиями. Оценка положения возникла сразу: дела были плохи, но не безнадежны. Лезу и Наследника похитили. Но, совершив насилие, не убили. А значит, за них можно и нужно было бороться.
Кто был исполнителем и кто — зачинщиком? Случайностью ли явилось происшедшее, или результатом целенаправленной охоты? Если охоты — то за кем: за бывшей женщиной Властелина, за Наследником — или за самим Мигратом? И в любом случае — кто был в этом заинтересован?
Миграт размышлял недолго. Охотиться за самой Лезой как за женщиной мог только один человек: историк Хен Гот. Его отношение к ней никогда не было для Магистра секретом. О попытке историка овладеть ею Леза рассказала Миграту еще там, на Инаре; как и многие женщины, она не могла долго таить такое про себя. Магистр тогда только сплюнул: Хен Гот, по его мнению, был как мужчина, способный настоять на своем, просто пустым местом. Выходит, Миграт ошибался? Но если историк даже ухитрился каким-то способом добраться до Ассарта и достаточно быстро разыскать Лезу, то, пусть он даже вновь отважился пойти на насилие (Миграт знал, что вожделение порой может довести человека до самых сумасшедших поступков), силой умыкнуть женщину с ребенком он уж никак не сумел бы. Ему помогали? Где он мог бы найти таких дураков? Кстати, отпечатки на полу никак не могли принадлежать историку: в таких бутсах он просто утонул бы.
