Нахмурившись, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах, историк даже не стал заходить в бывшую свою комнату и двинулся дальше, мысленно еще и еще раз произнося те слова, с которыми собирался обратиться к Властелину, чтобы сразу заинтересовать его. Нет, не с жалобами, конечно; это было бы самой большой ошибкой. «Бриллиант, в знак своей преданности Власти я принес вам самые точные сведения о том, где находится Жемчужина Леза и ваш милый сын и Наследник…»
Однако везение, видимо, покинуло его окончательно. Вместе с хорошим настроением.
В зале, служившем приемной, рядом с которым располагался кабинет самого Изара, солдаты дежурили всегда. Вот и сейчас он завидел их еще издали. И даже обрадовался. Но, приближаясь и вглядываясь, тут же разочаровался.
И не зря. Оба охранника вели себя так, как ни за что не осмелились бы, будь Властелин тут, за стеной. Один развалился на диване, другой — в кресле, задрав ноги в грубых башмаках на бесценный столик эпохи Амоз. Оба курили корешки, и дым в приемной стоял столбом. А кроме солдат в помещении не было ни души — ни даже какого-нибудь мелкого секретаришки, каким положено днем и ночью ожидать в приемной высочайших поручений. Например, вызвать кого-то из вельмож или просто принести чашку кофе…
Нет, Властелина тут не было.
Хотя, собственно, — опомнился Хен Гот — а что ему тут делать, когда до конца ночи осталось еще изрядно? Это только так говорится, что Власть бдит днем и ночью. На самом деле ночами она спит — если только не развлекается.
Решимость не исчезала. Как добраться отсюда до личных апартаментов Властелина, историк помнил. Пришлось только переходами обойти приемную — коридор, закуток, снова коридор — и он оказался в нужном месте.
Здесь охраны вообще не оказалось. Вокруг была тишина. Лишь из-под одной двери пробивался свет. Но то не были покои Властелина. Свет горел в комнатах, которые занимал Эфат, бессменный камердинер. Едва ли не бессмертный.
Историк помедлил. Потом решительно нажал на ручку двери. Потянул ее на себя. Вошел, заранее улыбаясь. Эфат всегда относился к историку хорошо.
Старый камердинер сидел в кресле перед холодным камином, откинув голову на мягкую спинку. Спал.
Историк неслышно приблизился.
Глаза спящего были открыты. И в них застыло выражение ужаса.
То был не сон, понял Хен Гот.
Он испугался.
Он вообще не любил мертвых. Тем более — умерших по неизвестной причине. И еще более — находящихся близ него.
С теми, кого застали около тела, обычно — он знал — не очень-то церемонятся.
Так же беззвучно ступая, историк направился к выходу.
Дверь распахнулась, когда он еще не успел коснуться ручки. За нею стояло двое. Он помнил их: люди эти были из специальной Службы Неприкосновенности Царственных особ, головорезы генерала Си Лена. Люди, не нуждавшиеся в огласке.
Оба одновременно шагнули вперед. Хен Готу пришлось отступить. Больше всего ему хотелось в этот миг исчезнуть, оказаться где угодно — только как можно дальше от этой комнаты, от Жилища Власти вообще. У Охранителя. У Миграта даже…
Ах да, Миграт убит.
«Это я, я сам убил его, — почему-то вспомнил Хен Гот. — Зачем я это сделал? Правда ли, что убийц всегда находят?»
Двое, медленно наступая, уже оттеснили историка почти к самому креслу, к все еще сидящему в нем Эфату. Одновременно — словно глаза их управлялись единым механизмом — посмотрели на мертвеца. Разом уперлись взглядом друг в друга.
— Готово дело, а? — сказал один.
— Чистая работа, — согласился другой.
И четыре глаза вмиг перепрыгнули на Хен Гота. Каждая пара их, казалось, притягивала историка к себе. Они стояли по разные стороны — и ему вдруг почудилось, что взгляды эти сейчас разорвут его пополам. Или совершат что-то другое, столь же страшное…
Хуже всего было то, что он не мог смотреть на обоих одновременно. Обращаться приходилось к кому-то одному. Хен Гот повернулся к правому. Собрал все силы, чтобы улыбнуться. Улыбка получилась (он сам чувствовал) неестественной, как бутерброд с песком. Он все же проговорил — даже с претензией на безмятежность:
— Проходил по коридору, вижу — свет, дай, думаю, зайду к камердинеру Эфату…
Тот, к кому он обращался, сказал напарнику:
— Ты слушай внимательно. Он, видишь ли, дай, думает, зайдет на огонек к старику Эфату…
— Дай, думает, — продолжил второй, — замочу старика. Старичок ведь не бедный был, верно?
— Столько лет при Властях, да чтобы бедный, — сказал другой. — Да я и сам помню. Значит, замочу, думает, и пошарю по шкафам да шкатулкам. Как-никак, старик всеми регалиями власти ведал — не подделками, для улицы, а подлинными, что больших-больших денег стоят… Теми, что называют Сокровищами Ассарта.
— Что вы говорите! — изо всей силы крикнул Хен Гот. — Как вы смеете!..
Тот, что стоял справа, как-то неуловимо-легко ткнул историка щепотью в поддых. Не очень больно даже, но дыхание пресеклось, и не до речей стало.
— Но не успел, мы вспугнули, — сказал правый, не обращая на скорчившегося историка ни малейшего внимания. — Убить успел, а вещички взять мы не дали.
