Вталкиваясь в ее горячее лоно, я трещал по швам. Выпускал эмоции и понимал, что этот плен никогда не закончится. Я хочу быть с ней до старости, хочу от нее детишек. Маленьких, сопливых мальчиков и девочек, что в будущем, когда я стану старым и дряблым, похоронят меня.
– Ария… – шепчу, когда она подтягивает меня ногами ближе и подается навстречу. Волосы разметались по столу, крепкие пальцы стискивают плечи и царапают кожу.
Знала бы она, что я могу бесконечно дарить ей наслаждение. Почти без остановок. Наверное, тогда не говорила бы мне «отпустить поводья». Опрометчиво. Смеюсь и, резко наклонившись, подцепляю языком торчащий бугорок ее соска. Прикусываю. Наполняю собой. Горячую, влажную, невероятную. Рвусь сильнее, острее, неистовей, не позволяя ей расслабиться и остыть. А когда она сжимает до боли мои бедра и застывает, широко распахнув глаза, я вталкиваюсь еще резче, еще мощней. До предела. До треска досок под нами. И только стрела в позвоночнике парализует и бросает меня вперед, прижав Арию к столу.
Она оплетает меня руками и ногами, баюкает, как в колыбели, а мне мало, мало ее. Я обезумел, окончательно свихнулся и втягиваю жадно запах ландышей. Ядовитый.
Самый лучший.
И сегодня и все последующие дни я не отпускаю ее. Хотя вру. Даю полную свободу, но Ария крутится рядышком. И я наслаждаюсь ее вниманием и веселостью. Срываю поцелуи, краду мимолетные ласки, наполняюсь ею до краев.
За четыре дня я успел бесполезно наныряться, потому что все равно иду на дно, как топор. Наслушаться подколов и шуток, подарить моей девочке еще десятки оргазмов и вожделенных криков. Она румянилась и расцветала. А еще мы с Арией готовили вместе, я учил ее жарить рыбу и готовить яблочный пирог, и каждый день проведывали Риччи.
Корю себя за то, что не занялся другом раньше, но Ария запрещает мне сожалеть. Все это время она крутилась возле моряка сама, пыталась выходить лекарствами Азры и не давала надежде на его выздоровление угаснуть.
Риччи все еще почти не говорил и не двигался. Сильно головой приложился во время шторма. Рана гноилась и не затягивалась. Больше недели прошло, и я начинал волноваться. Друг ведь, сын моего друга. Я боялся его потерять.
А еще я стал запоминать имена. Множество коротких и кучу длиннющих, двухсложных, но в каждом из них было что-то особенное, личное, уникальное. В людях, а не именах.
Вечером мы прибываем к третьей точке. Она горит на карте красным пульсом и пугает меня. Давно я так не боялся, до колик в животе и горячечного дыхание в кулак, чтобы никто не видел. Что будет, когда все четыре кусочка застынут в груди моей любимой? Смогу ли я освободить ее от этой ноши? И себя заодно от бессмертия…
Я расхаживаю по каюте, как загнанный зверь. Нервничаю, проверяю оружие, бросаю взгляд на карту, сжимаю кулаки и представляю, что вообще может быть на этом острове. Что новый осколок может от нас потребовать?
Замечаю, что сумка с лекарствами отсутствует, а Ария убежала еще днем, когда я был занят.
Выхожу на палубу, осматриваюсь. Федерико толчется на носу, а Скадэ привычно у руля. Бикуль совсем привык к моему сыну и путается у того в ногах, как самый обычный кот. Мяукает протяжно и выпрашивает ласку. Хмыкаю под нос. То же мне, хищник.
– Где Ария? – спрашиваю у Скадэ, а тот указывает в сторону каморки Риччи.
– Давно там, – говорит моряк, – расстроилась сильно. Все бормотала, что обязательно ему поможет, – смотрит на меня так, будто ищет огонь старой ревности. – Не серчай на девочку, капитан.
Хлопаю Скадэ по плечу. Не волнуйся, папаша, я все понимаю. Иду к нужной комнате, хочу зайти и замираю на пороге.
– Плыл по морю чемодан…
Удивленно моргаю, а Ария тихо напевает.
– В чемодане был диван…
Как теркой по сердцу. Она запомнила…
Стою истуканом и смотрю на похудевшего друга, что когда-то бегал по палубе и кричал: «Дядя Энзё! Дядя капитян, покатяй меня!».
Ария поворачивается ко мне, а в глазах стынут слезы. Неужели все потеряно?
Шаг. И еще. К его постели. А в сердце ледышка крутится и причиняет боль.
– Риччи, – сажусь рядом с Арией и касаюсь холодных пальцев лучшего на свете штурмана. – Как я без тебя? Не отпущу…
– Настойки ему уже не помогают, – говорит Ария тихо, почти шепотом. – Я могу облегчить боль, но не исцелить.
Она смотрит на меня так остро, пронзительно, добирается до самого донышка, до последнего темного кусочка души.
– Он слышит тебя, Энзо. Может и не отвечает, но знает, что ты здесь, – Ария поворачивается к Риччи и касается его взмокшего лба.
Я знаю, что должен сделать, но не могу. Что-то не дает, не пускает. В глазах сухо, будто я разучился плакать. А разве я умел? Никогда. Я даже на похоронах жен этого не делал и узнал, что мои слезы лечебные, случайно.
Как-то смеялись с Савьей до слез, а она головой резко мотнула, балуясь, и разбила о доску губу. Не сильно, испугалась больше и измазалась. Как сейчас помню: тянется пальчиком, стирает влагу с моего лица и убирает кровь из уголка рта. Малявка совсем, не больше пяти лет, кудряшечка, что так похожа на Весалию.
