— Кстати, в прошлый раз ты тоже посмелее была. Я хотел сохранить твои швы на груди, но мне не дали, перешили уже под анестезией. Кстати, хирург, зная, что меня вызволили из какого-то плена, подумал, что надо мной издевался какой-то маньяк, вышивая на живом человеке, — усмехнулся Герман и вдруг серьезно посмотрел на Катю. — У меня на теле много шрамов, но этот мне будет особо дорог. Похоже, что ты не пощадила и сердце.
Нина Степановна встала и решительно пошла к двери.
— Куда?! — закричала Катя, перепугавшись насмерть.
— В туалет! Могу я в туалет?! — сказала она безапелляционным тоном и, выйдя в коридор, пояснила очереди: — Очень тяжелый случай, придется подождать.
Никто даже не зароптал, так как все очень любили и уважали Екатерину Григорьевну.
— Катя, — взял ее ледяную ладонь в свои теплые руки Герман, оставшись вдвоем, — я хотел сказать…
— Не надо! Ничего не говори!
— Я хотел продолжить наши отношения, — все же сказал Герман.
— Наши отношения? — испугалась Катя. — Нет у нас никаких отношений!
— А я бы хотел их иметь, — серьезно сказал он.
— Ты шутишь? Нет, ты издеваешься надо мной? — поняла Катя.
— Я серьезен как никогда, — заверил ее Герман.
— Тебе мало красивых женщин, мало актрис, с которыми ты общаешься? Тебя потянуло на экзотику? — почти в отчаянии выкрикнула она.
— Зачем ты так? Но я не буду обращать внимания на твои реплики. Я знаю твою жизнь, в которой не было места нежности и любви, поэтому я буду очень терпелив и настойчив. А насчет актрис ничего мне не говори. Я не скрываю, что имею богатый опыт общения с женщинами, но… я впервые почувствовал, что могу остановиться, понимаешь? Я неделю, что провел в больнице, вспоминал не роскошных женщин, с которыми встречался, а разговоры Ивана Федоровича с тобой. Я тогда был счастлив, от тебя веяло заботой и пониманием. Я бы хотел возвращаться домой, где меня ждала бы такая женщина. Ты — редкий человек, Катя. Я считаю, что мне выпал уникальный шанс познакомиться с такой женщиной, как ты, и я не упущу его.
— Я не верю, — прошептала Катя.
— Дай мне шанс доказать.
— Я не хочу, ты губишь меня, Герман. Если я тебе нравлюсь по-настоящему, то оставь меня в покое! Мы разные люди и не можем быть вместе.
— Я бы только с тобой пошел в разведку, — сказал Герман.
— А ты спросил меня, хочу ли я идти в разведку? — ответила Катя.
— Не отталкивай меня, — умоляюще посмотрел на нее Герман.
— Я не создана для этого. У меня много пациентов, Герман, прошу тебя.
— Во сколько ты заканчиваешь?
— Герман, не надо…
— Я не уйду, тебе придется вызвать охрану.
— В два часа дня, — обреченно сказала Катя.
— Я буду ждать. — Герман поцеловал ей руку и вышел из кабинета.
Кате стоило больших усилий, чтобы собраться после его визита и продолжить прием.
В два часа она вышла из поликлиники с большой надеждой, что не увидит Германа, но ее надежды не оправдались. Герман стоял у ее собственной машины.
— Я уже не ожидала ее увидеть, — подошла к ней Катя.
— А я не знал, как вернуть. Иван Федорович пообещал сделать для тебя это, но он же и выгнал из дома. И сейчас я возвращаю тебе твой автомобиль.
— Спасибо… Сколько я должна? Много, наверное, потратили, выкупая его со штрафстоянки?
— Денег не потребовалось, успокойся! Только мои связи… Меня любит наша милиция!
— Спасибо, — еще раз поблагодарила Катя.
— Посмотри, у тебя там есть кое-какие новшества, — сказал Герман, — вот эта ручка, имитирующая ручное управление. Знаю, знаю, ты не хотела, но это всего лишь имитация, чтобы к тебе больше не приставали. А так езди, как привыкла. Кроме того, ее подремонтировали, поменяли некоторые детали, колеса, а то резина совсем лысая была. Обещали, что год ты точно не будешь иметь никаких проблем.
— Но я не могу…
— Катя, прекрати! Ты спасла нам жизнь, и это твоя машина.
— Ну, хорошо, твоя взяла. Без машины я не могу, она мне действительно нужна, — сдалась Катя, — а вот ты нет! Держись от меня подальше! Меньше всего я хотела бы встречаться с актером! Прощай, Герман! — Она села за руль и вдавила педаль газа.
Катя приехала к Кристине домой, чтобы узнать, что произошло с подругой — она даже к телефону не подходила.
— Знаешь, я немного приболела, — сказала Тина, открывшая ей дверь в коротком халатике в мелкий, восточного мотива рисунок. — Раньше времени разделась по-летнему, вот и получила, сама виновата.
— Да ты пьяна? — заметила Катя.
— Я лечусь глинтвейном, присоединяйся, — мотнула головой Тина и продефилировала на кухню.
— Тина, что происходит? Не обманывай меня, что ты просто лечишься. Ты переживаешь смерть Казимира Натановича? Хороший был человек, хоть я его и видела всего один раз, но ты не должна так горевать…
— Знаешь, Катя, я открыла в себе одну вещь — я жуткая эгоистка. Смерть Казимира меня потрясла, не скрою, но я думала и о своей шкуре, и как оказалось, не зря. Меня отчислили из института за неуспеваемость, как только не стало человека, который заступался за меня, — сказала Тина, зачерпывая поварешкой красную жидкость из кастрюли, в которой плавали нарезанные фрукты и гвоздика.
