Вторым стало перестроечное поколение конца 80-х, рожденное в самодеятельных клубах и интеллектуальных группах, на первых митингах и первых демократических выборах.
А вот третьи «рожденные переменами» в Украине задержались. Возможно потому, что первое, сугубо возрастное, поколение независимости, расхваленное и зацелованное на бюрократических посиделках, сформировалось как поколение «официантов», готовых скорее обслуживать, чем брать на себя смелость предлагать и решать.
Вторые же «независимые» проходят свои уроки революции на площадях и в окопах, перечитывая Маркузе и переслушивая Цоя, с совсем другими глазами и мыслями. Рождение «поколения Майдана», по сути, и стало главным катализатором проснувшегося, но еще слабо организованного гражданского общества.
Поколение — не возраст (хотя, чего греха таить, и возраст тоже). Это социальный феномен особой исторической субъектности — со своими смыслами и даже миссией.
«Поколение Майдана» уверовало в свою собственную миссию — второго рождения нации, демократической революции, реализации европейской мечты-утопии. Оно активно, даже агрессивно. Оно организовано и мобилизовано. Новые НГО, клубы, младопартии. Новые медиа-проекты, культурный рев-авангардизм.
И вместе с тем… Это новые «лишние люди». В большинстве своем — гуманитарии, количество которых на рынке труда просто зашкаливает. Молодое городское гуманитарное сословие, рожденное бумом на гуманитарные профессии и, разочарованное настоящим и туманной перспективой, готовое даже на баррикадах доказывать свое право и готовность переобустроить страну так, как они учили и думали.
Молодежь городов — крупных учебных центров, почувствовавшая шанс через пертурбации в обществе достичь того, что было бы невозможно в их жизни в условиях коррупционно-кланового застоя. И если вчера социальные лифты вообще не работали, то сейчас, в условиях радикальных перемен — не лифты, а социальные катапульты…
«Поколение Майдана», «лишние люди» радикальны и реактивны. Люстрация, реприватизация и война с олигархами, общественный контроль, поиск врагов нации и демократии — все это с легкостью принимается как революционная программа действий.
И старый политический истеблишмент, перепуганный крахом Старого режима и готовый хоть с чертом лысым договариваться в Новом режиме, вынужден заигрывать, поддерживать, вовлекать.
«Новых и молодых во власть» — об этом с политических и медиа-трибун сегодня не говорит только ленивый. Надеясь, что если это сделать поскорее, то и самим можно перезагрузиться.
Сермяжная правда досрочных выборов…
Ничего не напоминает? «Рожденные протестом», «лишние», революционная программа? «До основанья, а затем.». Готов ошибаться, но, по-моему, мы у порога нео-большевизма, специфического, пост-майданного. Нео-большевизм — как новый революционаризм, освященный желанием быстрых перемен.
Конечно, не о «призраке коммунизма» речь. Именно о революционаризме демократических утопий, где жажда самоутверждения за счет перемен превалирует над знанием и готовностью эти самые перемены провести. Это право на революционаризм выстрадано долгими ожиданиями, олигархо-бюрократическим застоем, баррикадами и кровью Майдана. Все так.
Но и нигилизм, и упрощенчество, и юношеский максимализм — все тоже замешано в этом самом революционаризме.
Именно «поколение Майдана» будет самым заинтересованным игроком во всех возможных пасьянсах по смене состава власти — через новые Майданы, череду досрочных выборов. Они подрастают на глазах, им не терпится ворваться в политику и в Систему, поскольку остановиться или вернуться — некуда, да и нет желания. И их радикализм окажется похлеще популистской похлебки в стиле БЮТ.
Позиция «поколения Майдана» в чем-то уникальна: революционаризм — и отложенный, «правильный» социальный идеал. Новая страна возможна только после зачистки кадров, правильного перераспределения награбленного коррупционерами и олигархами, повсеместных перемен в составе власти. Правильная страна для правильных граждан.
(…)
У «поколения Майдана» появляется и ситуативный социальный союзник — «люди войны». Тысячи добровольцев и их командиров, часть из которых тоже пользуется символикой майданной революции, ушли на восточную войну.
Психологи и социологи уже неоднократно отмечали уникальный феномен: прошедшие войну, пережившие смерти друзей и врагов, проживают время войны как одну секунду к ста. А то и больше. И обостренное переживание «борьбы за правду», в которой цена — сама жизнь, оголяет нерв ожиданий и требований и от мирной жизни.