В милитаризированном после Майдана гражданском обществе запрос на новых лидеров, готовых так же беспощадно бороться с «врагами перемен», как и с врагами Украины — увеличивается с каждым днем.
Милитарные организации, которые легко трансформируются из НГО в батальоны самообороны, а из батальонов — хоть в партию, хоть в частную армию, скоро вернутся с фронта. И вряд ли снимут камуфляж. Они скорость войны хотят перенести на скорости политики. Эти настроения и эти люди могут неплохо дополнить «поколение Майдана». До первого замеса власти. У одних опыт и сила. У других — энергия, идеи, революционная программа и страсть попасть на «социальную катапульту».
(…)
Вместе с тем, кризис и война, помноженные на разруху в областях, где прокатилась война, выводит еще одну силу — «послевоенный пролетариат». Останавливающиеся заводы, разгромленные города, дома, дороги. Погибшие знакомые и родные. Предатели-начальники. Падение, а то и полная потеря доходов. Это тот самый рабочий класс, который впахивал на шахтах, меткомбинатах и машзаводах даже под пулями. Это те, кого не раскачали ни сепаратисты, ни олигархи, ни центральная власть. Это те, кто потребует работы, порядка, гарантий. Им не до перемен.
А к этому — депрессивная ситуация в регионах войны, униженность и растерянность. Ни один ответ не очевиден. Обманывали и стреляли все стороны. Нужен свой контроль и свой порядок. Так будет рождаться «послевоенный пролетариат», у которого пока нет ни идей, ни программ, ни лидеров. Но от позиции которого может зависеть вообще весь дальнейший сценарий для Украины и даже ее судьба.
(…)
И еще об одном нужно и важно сказать. Назвать это силой, сословием, стратой — язык не поворачивается. Это жители провинции Центра и Запада Украины. Фермеры и мелкие предприниматели, строители и гастарбайтеры, всех не перечислишь. Те, кто поддерживал киевский Майдан, приезжал на смену целыми селами и городками, и кто стоял на майданах своих областных центров, менял местные элиты и поддерживал Народные рады. Кто направил своих сыновей на Восточный фронт и принимал у себя переселенцев. Кто хотел в Европу, потому что в повседневной жизни знает ее не понаслышке. Кто голосовал на президентских выборах за мир. Кто пока ничего не получил от революции, и очень устал от войны и смертельных потерь.
Это те, кто любит свою Украину, но растерялся в поисках этой самой Украины — без Крыма, с воюющим Донбассом и, как и раньше, хромированно-чужим Киевом.
Эти люди снова выходят на майданы с требованием прекратить давить их бизнес и вернуть их детей с фронта. Они уже устали от происходящего, и на грани «замыкания» в своих регионах, городах и поселках. Очередная революционная волна или военная стихия может подтолкнуть этих людей к простому и понятному — «да ну их всех».
(…)
Понимаю, что этот социологический этюд вызывает раздражение. Ни одной цифры, рейтингов, примеров. Да и картина неполная. Но мне показалось важным описать именно эти тенденции, тренды, риски, потому что от этих сгустков настроений и действий зависит следующий цикл украинского проекта.
Свалится ли «поколение Майдана» в нео-большевизм? Задвижется ли «послевоенный пролетариат»? Пойдут ли на выборы комбаты из батальонов самообороны? Выдержат ли нервы у жителей Виннитчины, Хмельнитчины, Львова, Ровно, Луцка…? А ведь это тоже «пазлы» новой Украины, либо удастся их сложить, либо — новый конфликт и новые «чужие».
(…)
Часто, произнося слово «смирение», мы почему-то невольно воспринимаем сказанное как слабость, уступку. Но ведь можно и по-другому — «смирение» как «с миром».
Смирение уникально своей двойной контекстуальностью. Мир как равновесие, неконфликтность, компромисс, со-жительство. И «мир» как общество, как все «мы». Мне кажется, «смирение» должно предшествовать любым новым переменам — в политике, власти, официальной идеологии. Очень важно успеть «при-мирить» — и поколения, и регионы, и разные социальные силы. Не войной. Диалогом. Форумами единства. Моральными авторитетами. Политическими компромиссами. И как можно быстрее.