Вместе с тем, после провальной президентской кампании Путина в 2012-м, которая была построена на конфликтной для России евразийской идее, после первых российских «майданов» на Болотной площади и негативных трендов в развитии ТС и ЕврАзЭС, социального шока от Кущевки, реальная политика Кремля была существенно изменена.
Переход к эгоистичной мобилизационной модели происходит быстро и без привычного для Кремля пропагандистского сопровождения. О повороте молчат, тщательно сохраняя риторику предыдущей стратегии евро-азиатской интеграции.
На фоне реставрационной идеологии «великодержавной стабильности», реабилитации устоев позднего СССР, форсированными темпами началось огосударствление всех сфер жизни, создание не фантомных, а реальных факторов «внешней угрозы» (аннексия Крыма и Украина — лишь один из них).
Цель — мобилизация ресурсов, экономия на социальных инвестициях, перераспределение инвестиций в ОПК и сектор безопасности в целом, подготовка проектов «прорывного» характера (космические программы, энергетика, машиностроение, новые материалы). Для этой модели уже не нужны ни торговые союзы, ни «восстановление связей». «Советский мир», бюрократическая вертикаль, прямой и косвенный контроль над частным капиталом, социальная политика «затягивания поясов» и крупные инвестиции в подконтрольные государству сферы.
Не стоит Кремль считать «геронтократическим пансионом», как это было в конце 70-х прошлого века в СССР. В России есть понимание того, что в условиях глобального кризиса сохранение инертной «сырьевой модели» — гибельно. Убежденность идеологов «мобилизационной модернизации» как раз строится на обосновании нового пути «прорыва». Но — прорыва в одиночку, дорогой внешней ценой, с опорой на свои ресурсы развития, в том числе — и использованием «мягкой изоляции» (но не жесткого раскола, который также опасен для уязвимой российской экономики). И поэтому тоже Россия так легко пошла на войну с Украиной.
Еще совсем недавно промышленный потенциал Донбасса, его инфраструктура, человеческий капитал рассматривались как важнейшая часть интеграции в ЕврАзЭС, как важный элемент восстановления экономической мощи этого пространства. Сейчас на этой территории идет война, разрушаются и вывозятся целые заводы, распылена рабочая сила. Именно эта война показала, что потенциал Украины уже не рассматривается как существенный для новой — мобилизационной — модели российской модернизации.
Российская мобилизационная модель ориентирована на достижение нескольких позиций.
Первая заключается в том, чтобы за счет внешних угроз, роста ура-патриотизма, поддержки государственной политики — существенно сэкономить на социальных издержках. Маленькие победоносные войны за «советские анклавы», где встречная реакция поддержки организуется за считанные дни, приносят России мощный заряд «психологии страны-победителя», и это — важнейший социо-психологический фактор мобилизации российского общества, «снизу доверху» и от Владивостока до Калининграда.
Кроме того, войны — это решение сразу нескольких проблем. Во-первых, это стимулирование конкурентов на принятие непопулярных решений, которые будут только усиливать мобилизацию, «эффект бумеранга» для роста российских производителей на внутреннем рынке, усиление геополитических партнеров, заполняющих освобождающиеся ниши (Китай, в частности). Во-вторых, это стимулирование собственных производительных сил, это серьезный аргумент увеличения инвестиций в военно-промышленный комплекс.
Самое главное: мобилизационная модель позволяет России действительно незаметно вначале, с помощью механизма самоограничения, перестраивать сырьевую модель экономики. Потеря рынков, пересмотр доходов государства из-за санкций и снижения стоимости энергоресурсов — объективно вынуждают Россию сейчас экономить, искать новые источники доходов, максимально использовать доходы от внутреннего рынка, увеличивать контроль над бизнес-классом.
В сухом остатке, такая мобилизационная модель позволяет рассчитывать, что модернизация через мобилизацию и усиление военно-промышленного комплекса, через последующую диверсификацию технологий позволит России совершить технологическую модернизацию, которая не получалась в либеральных и интеграционных условиях.