Но у Фелиппеса нашлись единомышленники среди членов Народного собрания, такие, которые, не набравшись смелости выступить самостоятельно, все же отважились поддержать человека, столь храбро высказавшего их общее мнение.
Столкнувшись с сопротивлением, Карье вскочил и затрясся от ярости.
— Мне кажется, — прошипел он, — что укоротить на голову надо бы не только мерзавцев, сидящих в Буффе, но и кое-кого еще. Ради пользы нации. Своей нерасторопностью и трусостью вы вредите общему благу. Да сгинут все негодяи!
И тут ему принялся подпевать смазливый молодчик по имени Робен:
— Патриоты сидят без хлеба! Так не лучше ли умертвить мерзавцев, чтобы не жрали хлеб патриотов?
Карье погрозил собравшимся кулаком.
— Слышите, вы, подонки! Я не могу миловать тех, кого заклеймил закон.
Он употребил неудачное слово, к которому Фелиппес тут же прицепился.
— Истинная правда, гражданин представитель, — сказал он. — И что касается узников Буффе, то вам придется подождать, пока закон не заклеймит их.
И с этими словами он покинул зал таким же твердым шагом, каким вошел, не обращая внимания на поднявшийся ропот.
Когда Фелиппес удалился, представитель вновь бросился в кресло, кусая губы от досады.
— Этот парень когда-нибудь тоже кончит на гильотине, — проревел он.
Однако Карье был рад избавиться от Фелиппеса и не желал его возвращения. Он заметил, что упрямство юриста укрепило слабое сопротивление некоторых членов Народного собрания. И если он, Карье, хочет добиться своего, то пусть уж тут лучше не будет законопослушного председателя революционного трибунала.
И в конце концов ему удалось настоять на своем, однако лишь после того, как он впал в неистовство и сокрушил руганью и оскорблениями тех немногих, кто осмелился возражать против плана массовой бойни.
Он ушел, лишь когда было условлено, что Народное собрание немедленно приступит к выборам членов суда присяжных, которые составят список всех заключенных нантских тюрем. Подготовив такой список, присяжные должны передать его комитету, который знает, что делать, ибо Карье достаточно ясно выразил свои намерения.
Первой неотложной мерой, которая отведет от города многочисленные беды, станет немедленное уничтожение заключенных нантских тюрем.
Наутро, на самой заре промозглого декабрьского дня, комитет, заседавший всю ночь под председательством Гулена, передал список примерно из пятисот имен заключенных генералу Буавену, коменданту Нанта, вместе с приказом без малейшего промедления собрать этих людей, ответи их в Лепероньер и расстрелять.
Но Буавен был солдатом, а солдаты — не санкюлоты[72].
Он отнес приказ Фелиппесу и заявил, что не намерен выполнять его. Фелиппес, к удивлению Буавена, согласился с ним. Он отправил приказ обратно в комитет, объявив его вопиюще незаконным и напомнив властям, что нельзя убивать ни одного заключенного, независимо от того, кто отдал приказ. Казнь возможна только по приказу, следующему за решением трибунала.
Члены комитета, напуганные непреклонностью председателя революционного трибунала, не посмели упорствовать, и дело застыло на мертвой точке.
Узнав об этом, Карье разразился бранью, совершенно непригодной для воспроизведения в книге. Он бушевал как безумец при мысли о том, что какой-то крючкотвор, адвокатишка осмелился стать на его пути — его, высочайшего представителя великого народа!
Случилось так, что пятьдесят три священнослужителя, которых привезли в Нант несколькими днями раньше, сидели под навесом складов в ожидании размещения в тюрьме, и их имена еще не были внесены в список. Дабы потешить уязвленное самолюбие, Карье велел дружкам из Общества Марата прикончить их.
Ламберти, главарь маратистов, спросил Карье, как это сделать.
— Как? — проворчал тот. — Очень просто, друг мой.
Швырните этих свиней в реку и избавьтесь от них. Во Франции этой мрази и без них хватает.
Однако этим приказы представителя Конвента, похоже, не исчерпывались. Их подлинный текст и способ исполнения известны нам из письма, присланного им в Конвент.
В письме говорится, что пятьдесят три несчастных священнослужителя, «содержащиеся в заточении на барже, стоявшей у берега Луары, были поглощены рекой». В постскриптуме он прибавил: «Луара — самая революционная река на свете!»
Конвент не обманывался насчет истинного смысла этих слов, и когда Карье узнал, что его письмо было встречено рукоплесканиями в Национальном собрании Франции, он обнаглел настолько, что решил более не связывать себя юридическими ограничениями, преграждавшими путь к цели. И в конце концов, то, чего не может сделать революционный комитет как официальное ведомство, вполне выполнимо при помощи верных и не очень разборчивых друзей из Общества Марата. Уж они-то не попадут под влияние Фелиппеса!
Общество Марата было полицией революционного комитета.
Набирали в него санкюлотов самого низкого пошиба, нантских подонков. Командовал полицией мерзавец по имени Флери, а создал ее сам Карье с помощью Гулена.
