Юноша всячески старался оттолкнуть мужа, но, вполне естественно, ему не хватало сил, а Дарроу, чувствуя на плечах его руки, которые стремились защититься, будучи сильным самцом, принимал это за ответное наслаждение. Ему не хватало стонов Марио, и он начал жарко вылизывать его соски, при этом ненасытно проводя руками по его спине и талии. Юноша сильнее вцепился в его плечи, отталкивая изо всех сил, но тщетно: Кристиан, по-видимому, и не замечал его попыток вырваться, принимая все за ласку и фантастическое удовлетворение.
Марио задыхался, отчаянно выворачивался в его руках, хрипел от злости, когда тот ощутимо кусал его, и дьявольски остро, почти невыносимо ощущал на своем теле горящие засосы. Удовольствие? Едва ли. Боль, ненависть, гнев и отчаяние. Когда Кристиан, надсадно захрипев, начал разводить ему ноги, Марио чуть не сошел с ума от страха. Его охватила чудовищная паника; словно перепуганное животное, он рьяно заметался в руках Кристиана, и, как ни странно, ему удалось вывернуться из-под него. Перевернувшись на живот, он из последних сил рванул к краю кровати, но донесшееся сзади звериное рычание заставило его понять, что у него нет ни единого шанса ускользнуть.
Кристиан навалился на него сверху, со злостью прикусил кожу на шее и услышал тихое отчаянное всхлипывание. В нем не проснулось ни сомнения, ни сострадания. Тяжело дыша, сгорая от невыносимого желания, он развел ноги Марио, заставил его приподняться, выгнув спину, и тут же, не сдерживаясь, порывисто вошел в него. Кровь вскипела в его жилах и чуть не разорвала вены. Он глухо застонал, перед его глазами замелькали разноцветные искры. Наслаждение просто ошеломило его. Девственность Марио оказалась для него самым феерическим взрывом в жизни.
Тут же, теряя последние остатки здравого смысла, он начал агрессивно всаживаться в мальчишку, каждым проникновением достигая невыразимого блаженства. Он не видел лица Марио, толкаясь в него сзади, а потому не знал, что его муж беззвучно рыдает, уткнувшись лицом в перину. Боль, к счастью, не слишком ранила его: естественная смазка защищала от физических ран, но внутреннее страдание, бесконечное чувство унижения и ослепительная ненависть – вот что порождало в нем безутешное отчаяние.
В эту минуту он всем сердцем возненавидел Кристиана и, наверное, от души пожелал ему смерти. Дарроу кончил с глухим стоном, и Марио почувствовал, как в него врывается горячее семя, много семени, а после возникло странное напряжение внутри, и Кристиан придавил его сверху, содрогаясь от пережитого взрыва, а теперь еще и от восхитительного чувства сцепки. Он, похоже, не заметил, что Марио не только не кончил, но и вовсе утратил всякое вожделение. Течка прошла так же внезапно, как и началась. Стресс уничтожил естественную суть природы. Юноша был сломлен.
Прерывистое дыхание Кристиана звучало над самым ухом Марио, вызывая дрожь по всему телу. Ненависть и чувство унижения плавно угасали, уступая место странному равнодушию. Кристиан, кажется, начал сознавать, что натворил; он вдруг ощутил смутную неясную тревогу, испепелившую весь его восторг и упоение. Поддаваясь странному оцепенению, он осторожно отвел волосы с шеи Марио и едва ощутимо поцеловал его. Наверное, он хотел извиниться, впервые вложив в ласку нежность, но юноша, по-видимому, ничего не заметил.
Его сотрясала крупная дрожь, и Кристиан лишь теперь догадался, что вызвана она вовсе не страстью. Марио отчаянно плакал. Беззвучно, но горько и ужасно безнадежно. Он плакал так, что, кажется, сердце его готово было разорваться.
Дарроу сжался; чувство вины, раньше тонкое, легко подавляемое, вдруг стало чудовищно сильным. Его охватила дурнота, страшное осознание того, что он безвозвратно все испортил.
