Иногда в нем разгоралось почти непреодолимое желание поговорить с Кристианом и обрести хоть какое-то взаимопонимание, потому что злая отстраненность, царившая между ними, приводила его в отчаяние, несмотря на весь гнев, что он испытывал к мужу. Но он неизменно сдерживался, с горечью вспоминая жестокие слова Кристиана. Одиночество медленно сводило его с ума, мысль о том, что он проживет так всю жизнь – стала для него непереносимым испытанием.
Он постоянно сталкивался с Юлианом; Шерри нагло расхаживал по дому, очевидно, решив окончательно извести своего соперника. Марио ничего не говорил, молча разворачивался и хладнокровно уходил. Он очень остро сознавал всю тщету вражды с этим зазнавшимся проклятием. Ложные иллюзии относительно невинности Кристиана давно оставили его, теперь он четко понимал, что во всем виноват Кристиан, и только по его равнодушному согласию Шерри пользуется такими возможностями.
Чем чаще Марио думал о мести, тем сильнее становилась его уверенность в том, что он никогда не отыграется за свои унижения. Знать презирала его, из родственников никого не осталось, даже земли и деньги, принадлежавшие роду Андреасов, находились теперь во власти Дарроу. Беспомощность, словно стальные оковы, сжимала его со всех сторон. Сталкиваться в доме с Юлианом становилось поистине мучительно. Марио чувствовал, что должен что-то делать, но никакие полезные мысли не приходили на ум. Впрочем, вполне вероятно, их просто-напросто не существовало.
В конце концов, он принял решение бежать из дома и скрыться от Кристиана в соседнем королевстве. Иногда злость и отчаяние становились настолько сильными, что он, теряя душевное равновесие, начинал исступленно готовиться в дорогу, совать в карманы золотые украшения, расставленные во всех комнатах, запихивать в саквояж совершенно ненужные в путешествии вещи. К счастью, такие истерики случались не часто и, не успев достигнуть серьезных размахов, заканчивались.
Чувствуя невыносимую усталость, Марио раскладывал вещи по местам, возвращал украденное золото, садился в кресло и долго думал о своем незавидном положении. В сущности, ничто не удерживало его в этом доме. Ничего не осталось, даже надежды. Он тщательно продумывал возможности ухода и вскоре пришел к выводу, что с легкостью выиграет целые сутки, если правильно распорядится имеющимся временем. За сутки он вполне успеет пересечь границу между королевствами, а там уже, воспользовавшись деньгами, скроется от Кристиана, когда тот начнет его искать.
Да, ничто его не удерживало. Но, несмотря на это, он оставался, подчиняясь странному внутреннему велению. Трудно сказать, что это было за чувство. Страх перед неизвестностью? Неуверенность в своих силах? Или, может, гордость? Он ведь хотел отомстить, заставить всех страдать, а тут так жалко отступает. Марио и сам не мог понять, что его останавливает, но, тем не менее, он все еще находился в резиденции мужа, изнывая от гнева и полного бессилия.
А потом у него началась течка, и мысли о мести как-то разом угасли, сменившись острым опасением, что Кристиан увидит его в таком состоянии. Несмотря на болезненное желание, пульсирующее во всем теле, Марио нисколько не хотел получить удовлетворение от Дарроу, поскольку знал, что ничем хорошим для него это не кончится. Кроме того, гордость прочно въелась в его мысли, и стоило ему вспомнить о Юлиане, как он проникался отвращением к Кристиану и содрогался от ненависти, представляя, как он его касается.
Этим утром он не явился на завтрак. Встать с постели не представлялось возможным: ноги подкашивались, стоило ему сделать попытку. Тело размякло и стало ужасно чувствительным, от каждого движения кровь вспыхивала и усиливала порывы страсти. Это испытание ему предстояло выносить в течение трех суток; не самая приятная перспектива, но он решил хладнокровно все вытерпеть, не привлекая внимания Кристиана. «Лучше страдать в одиночестве, – решил он, – нежели подвергаться такому унижению».
Однако он не знал, какое значение имело для Дарроу его присутствие на завтраках. Марио считал, что ему все равно: спускается он по утрам, или нет, но на самом деле Кристиан испытывал сильное удовлетворение, находясь с ним за одним столом. По-видимому, смутное чувство вины не давало ему покоя, где-то на краю сознания он признавал, что поступает несправедливо, но так как продолжал в том же духе вследствие укорененного эгоизма, то нуждался в уверенности, что Марио, хотя и несчастлив, но, во всяком случае, здоров и все так же силен духом.
Это утешало совесть Кристиана, успокаивало гнетущие уколы вины и вновь порождало утихающие на время пороки. И вот теперь, когда Марио не явился на завтрак, впервые за столько времени, Дарроу ощутил тревогу, гнев и жестокое смятение. В ответ на его вопрос слуги ответили, что господину нездоровится. Тревога лишь усилилась, и Кристиан, встав из-за стола, направился наверх, в комнату Марио.
