События лишь подтвердили это настроение приподнятого оптимизма. Мой фессалийский легион не только добрался до меня в целости и сохранности, но и привел с собой авангард армии Флакка, который тут же дезертировал ко мне, услышав о победе в Херонее. Офицеры, которых я допросил, сказали, что Флакк, опасаясь дальнейшего дезертирства, ушел северным путем во Фракию. Было похоже, что ему в конце концов придется сражаться с Митридатом — вряд ли он мог довериться своим легионам и обратить оружие против нас. Это было хорошим предзнаменованием, и я не возражал — пусть Флакк выполнит за меня часть моей задачи. Однако не исключалась опасность, как говорил Метробий, что Флакк достигнет соглашения с Великим Царем. Я счел, что на такой риск пойти стоит.
Мы перезимовали в Фессалии, наши отряды были удобно расквартированы в Краноне и Лариссе. В течение этих нескольких месяцев до меня дошли некоторые интересные сведения из Азии. Победа в Херонее, очевидно, значительно изменила настроение в Азиатских провинциях, было ясно, что Рим ни в коем случае не отказался от своих намерений. Кроме того, короткий медовый месяц, что провел Митридат со своим новым предметом воздыханий, закончился. Теперь его первой мыслью должно быть изгнание моей армии из Азии, а провинции внезапно обнаружили, что вынуждены платить дань и налоги в виде ополченцев для подкрепления его рядов. Они этому здорово воспротивились, некоторые города восстали. Тогда они узнали характер своего нового хозяина. До Фессалии докатились слухи об арестах, казнях, конфискациях, штрафах, о продажах в рабство. Я смеялся про себя. Скоро не Митридата, а меня провозгласят избавителем.
Когда я вспоминаю Орхомен, сцена моего последнего и самого крупного сражения с Архелаем всплывает в беспокойных кошмарах или в бессоннице, когда я думаю об успехах и промахах своей жизни в мертвые часы перед рассветом. Сначала я вспоминаю такую картину: нахмуренное небо перед грозой, которая так и не разразилась, воздух — серый и скользкий, бесконечная перспектива болот и отвратительная вонь трясины, простирающейся до горизонта. Под ногами сырая, слякотная почва, ярко-зеленая, предательски ненадежная. Серые журавли с пронзительными криками спускались по реке, где она терялась в черной грязи наносов, или лениво тянулись на юг к спокойной глади озера Копаиды. Казалось невозможным, чтобы это угрюмое, туманное пространство могло стать сценой великой битвы.
Мои воины были напряжены и возбуждены, когда конница варваров устремилась на них, несмотря на глубокие, затопленные водой оборонительные траншеи. На сей раз сражение происходило в тишине: единственными звуками были приглушенный топот конских копыт по торфянику, стоны раненых, всплеск и бульканье, когда тела проваливались под толстый слой грязи на поверхности бочага. Наши первые когорты были оттеснены назад в суматохе и живом водовороте.
Скача вместе с всадниками, я видел первые признаки нашего поражения, нарушенные ряды, дрогнувшие в неразберихе.
«Этого не может произойти теперь, — думал я, — только не теперь, не в этот решительный момент! Не может!»
Я спрыгнул с коня — мои оруженосцы с поднятыми мечами следовали за мной — и устремился на линию сражения. Нас было только шестеро, но мы одни вклинились в сомкнутый строй варваров, сражающихся с нами, — все иноземцы с черными бородами, торжествующие, с копьями, обагренными римской кровью.
Тогда я оглянулся и закричал жутким голосом, стараясь перекрыть звуки боя:
— Римляне, здесь, видно, найду я прекрасную смерть, а вы запомните, что на вопрос: «Где вы предали Суллу?» — вам придется отвечать: «При Орхомене»!
Устыдившись, они столпились позади меня — покрытые шрамами центурионы, ветераны, которых я провел целыми и невредимыми через столько опасностей. Крича не хуже варваров, мы возглавили атаку. И затем медленно, так медленно, что мы едва заметили это, поглощенные тем, что рубили и кололи направо и налево, воины Архелая в свою очередь начали отступать. Если строй варваров размыкался, их безжалостно уничтожали. В первое мгновение мы сражались за свои жизни; в следующее — перед нами каким-то чудом образовалось чистое пространство и море толкающихся побитых спин тех, кто старался изо всех сил спастись бегством.
Мы, преследуя, загнали их в болото и тростники озера Копаиды, а они кричали и просили пощады на непонятных нам языках. Некоторые по пояс увязли в трясине, и их кровь обагряла тростники. Другие тонули в своей броне, бессмысленно, словно животные, протягивая руки, моля о помощи, пока трясина не смыкалась над их головами. Некоторые, очень немногие, под покровом ночи отступали по берегу к своему лагерю. Среди них был и удачливый, как всегда, Архелай.
На этот раз — я был уверен — спастись ему не удастся. Всю ночь мои часовые жгли костры на равнине и курсировали между лагерем Архелая и морем. Как только забрезжил рассвет, мы окружили его лагерь и, собрав последние силы, прикончили там всех и каждого.
