В Сан-Антонио оказалось столько порядочных людей, и Бабуля подумала, что, наверное, ее привело сюда само Божественное Провидение. Кто знает, что уготовило ей будущее? Она слегка стыдилась своих мыслей. Ну не грех ли думать о таком почти сразу после свалившегося на нее ужасного горя? Но она всегда была так одинока, особенно
Нет, она ни за что не смогла бы поместить объявление в газету, словно выставить на продажу кусок говядины. И все же не могла удержаться от того, чтобы не описать себя в уме:
Можно было бы подумать, что теперь, когда она жила в Чикаго, в том же городе, что и ее Иносенсио, Бабуля нашла свое счастье. Так нет, это оказался не тот случай. Бабуля стала противнее, чем когда-либо. Она была несчастлива. И не знала этого, а это самая плохая разновидность несчастья. В результате все стремились как можно скорее подыскать ей какой-нибудь дом. Бунгало, двухквартирный дом, особняк, квартиру. Все что угодно, потому что Бабулина угрюмость была заразительна и сказывалась на каждом члене семейства так же сильно, как бубонная чума.
Поскольку в квартире Малыша и Нинфы имелась гостевая комната, было решено, что Бабуля поживет у них до тех пор, пока не найдет себе дом. Все это было хорошо и прекрасно, когда дело виделось издалека и Дядюшка Малыш кричал в трубку, что он и Нинфа не потерпят того, чтобы она жила где-то еще и что девочки с волнением ожидают ее приезда. Но теперь, когда она действительно спала в узкой кровати Амор и по всей квартире разносились звуки работающих радио и телевизора, хлопали двери и дверцы шкафов, и сигаретный дым пропитал все, в том числе и ее кожу, а грохочущие грузовики сотрясали дом, как при землетрясении, и машины неистово гудели в любое время суток, все это почти сводило ее с ума; этим отличался даже разнузданный чикагский ветер, грубое, капризное чудовище, смеявшееся, глядя на нее.
Семейство Малыша обитало в прекрасной квартире на верхнем этаже трехквартирного, в форме зиккурата, дома, выходящего на шоссе Кеннеди, неподалеку от Северной авеню и Ашленда. В старые времена коридоры этих кирпичных зданий источали запахи пирогов и сосисок, но теперь пахли
Сильное дорожное движение не давало Бабуле покоя ни днем ни ночью. И она подремывала, когда могла, даже если обитатели квартиры орали в полный голос. Она все время чувствовала себя усталой и плохо спала, часто просыпалась под утро и шла в домашних тапочках в гостиную, где окна выходили на проезжую часть, на рекламные щиты и пугающе мрачные заводы за ними. Грузовики и автомобили, яростно старающиеся продвинуться вперед, не останавливались ни на мгновение, и звуки шоссе сливались в единый рев и походили на голос моря, заточенный в раковину.
Она прижималась лбом к холодному стеклу и вздыхала. Если бы Бабуля покопалась в своих чувствах, то поняла бы, почему у нее уходит столько времени на то, чтобы купить новый дом и обосноваться в Чикаго, но она была женщиной, не склонной к рефлексии. Она слишком сильно скучала по своему старому дому и была слишком горда для того, чтобы признать, что совершила ошибку. Она не могла повернуть время вспять, верно же? И застряла в «нигде», между «здесь» и «где-то».
Бабуля скучала по своему утреннему распорядку, по завтракам из яиц всмятку и
Нет ничего хуже того, чтобы слишком уж загоститься у кого-то, особенно если твой хозяин родственник тебе. Бабуля чувствовала себя узницей. Ей было ненавистно взбираться по трем пролетам лестницы, отчего у нее сильно билось сердце и ей казалось, будто у нее сердечный приступ, подобный тому, что убил Нарсисо. И, когда она находилась наверху, ей была непереносима мысль о том, чтобы спуститься вниз. Какое варварство!
