Пухленькие ангелочки, как те, на которых стоит Святая Дева. Как те, что возносят святого в небеса, поддерживают за полы голубое облачение Марии или же кружатся в облаках в святом экстазе.
Пухленькие ангелочки. Я вздыхаю и натягиваю простыню на голову, как делала это, будучи маленькой, потому что боялась ящериц. Слава тебе господи, что хоть кто-то во что-то верит.
* El rapto
†
Открывшая нам дверь женщина напоминает кривой сучок, покрыта веснушками, мертвенно-бледна и хрупка, словно ветка березы. Я никогда не озабочиваюсь тем, как выгляжу, пока кто-то не начинает смотреть на меня так, как смотрит она. Мне следовало бы надеть туфли получше.
Папа начинает:
– Мадам, прошу прощения, священник, он дома?
– Отец Гинтер никого сейчас не принимает. Он ест… Но вы можете войти и подождать.
– Премного благодарен.
Когда мы оказываемся в новом месте, нам с Папой всегда приходится зайти к священнику. Всего один раз и никогда больше. Гостиные во всех домах священников подобны этой вот комнате. Чисто. Бежевые и коричневые плитки на полу выложены в шахматном порядке, всегда покрыты воском, всегда блестят и не имеют ни единой царапины. На стенах, как на стенах музеев, ни одного пятна. В доме пахнет мелом и паром от сваренного картофеля.
– Помни, Лала. Ничего не говори, когда появится
Чтобы снизить плату за обучение в школах Воскресения и Непорочного зачатия, мы пришли рассказать священнику историю.
– Мы просто убедим его в том, что мы хорошая католическая семья, – говорит Папа.
– Но это ложь.
– Ну конечно же, нет, – говорит Папа. – Потому что это ложь во спасение. Кроме того, ты же хочешь ходить в католическую школу, разве не так?
– Но я хочу ходить в государственную школу.
–
Пока мы ждем
– Грязь! – бормочет он. – Словно ногами делали.
Хотелось бы мне, чтобы Папа не настоял на том, чтобы мы явились сюда прямо из мастерской. Ведь он такой ворсистый, словно полотенце. Даже в усах у него маленькие ниточки. Когда он снова садится, я собираю с него эти самые ниточки и комочки ваты. Папа бормочет, делая в уме подсчеты. Я знаю, о чем он думает. Сколько времени уйдет на то, чтобы ободрать эти стулья, заново покрыть ножки лаком, туго натянуть ткань и все обить, дабы в результате комната стала яркой, непохожей на те безыскусные коричневые комнаты, что обожают католические священники. Но прежде чем Папа завершает считать, появляется отец Гинтер, мужчина с лицом бульдога, похожий на гангстера, хотя голос у него оказывается неожиданно высоким и добрым.
– У меня семеро сыновей, – говорит Папа.
История начинается с того же, что и всегда, но я никогда не знаю, чем она закончится.
– Семеро сыновей! Боже, да вы должны гордиться этим.
Папа имеет в виду всех своих детей, не только мальчиков, но вряд ли отец Гинтер понимает это.
– Я хороший католик.
Это неправда. Папа никогда не ходит в церковь.
– Мои сыновья… – для пущего эффекта Папа делает паузу, – все они ходят в церковь. Каждое воскресенье. Так принято в нашей стране.
Папа всегда дает нам поспать по воскресеньям, если только мы не едем на блошиный рынок. Тогда нам приходится вставать рано.
Отец Гинтер слушает, кивает и бормочет похвалы Папе, столь верующему человеку.
– Семеро сыновей! Ни о чем не беспокойтесь, мистер Рейес. Мы посмотрим, что можем для вас сделать.
– Пожалуйста, разве не долг церкви помочь нам? В нашей стране все очень набожны, понимаете меня? Вы знаете церковь Девы Гваделупской? В ней меня крестили. Моя дочь, взгляните на нее, всегда говорит о том, что готова следовать по пути монахинь.
– Это правда?
– Да-да, да-да, да-да, да. Она любит все хорошее и чистое. Как монахини.
– Господь изыскивает способы обеспечивать вас всем, верно? Он не позволит вашим детям остаться без католического образования.
– Если Господь пожелает, у моих детей жизнь будет получше, чем у их бедного папы.
Тут отец Гинтер слегка наклоняет голову на сторону, словно Дева Гваделупская.
– Имейте веру, мистер Рейес. Мы посмотрим, что сможем сделать. Так сколько, вы сказали, лет этой юной леди?
– Четырнадцать.
