Иногда перед наступлением темноты, после того как все вдоволь наорались на меня, веля сделать то-се и кто его знает что еще, я оказывалась на крыше и смотрела на огни города, простиравшегося передо мной словно ночное небо. Не знаю, я всегда была… Всегда были вещи, которые я держала в себе. Только ты слышала эту мою историю, Селая, только ты. Иногда мое сердце походило на канарейку в клетке, скачущую туда-сюда, туда-сюда. И если канарейка не желала успокоиться, я, чтобы не чувствовать себя такой одинокой, разговаривала с Богом.
Потому что я не была плохой, понимаешь меня? Я никогда не вела себя действительно плохо по отношению к кому-либо. Чем я заслужила оказаться запертой в том бедламе, что назывался домом? Моя Тетушка Фина с ее бесчисленными детьми была слишком измождена, чтобы замечать, что я
Иногда, если я говорила, что мне нужно исповедоваться, меня отпускали в церковь. Прохлада, подобная прохладе внутри горы, когда поезд проезжает по тоннелю, понимаешь меня? Покой, подобный покою до рождения мира. И у меня есть одно странное воспоминание, непонятно откуда взявшееся. Я маленькая, и кто-то сажает меня себе на колени, чтобы надеть мне на ногу упавшую с нее туфельку и застегнуть ее, потому что в те времена нужно было иметь специальный крючок, чтобы сделать это, и этот кто-то, застегивающий туфельку, нянчащий меня, присматривающий за мной, – моя мать, хотя я и не знаю этого наверняка. А если это была не моя мать, то тогда сам Бог, а это то же самое, что мать, и я чувствовала себя любимой, находящейся под присмотром, пребывающей в полной безопасности, абсолютно счастливой, и чьи-то руки обнимали меня, и я знала, что меня никто никогда не обидит. Это была мама. Или Бог. Я убеждена в этом.
