Нарсисо Рейес издал смешок, будто привык к тому, что над ним смеются. Девушка Соледад вызывала в нем странное чувство. Он вспомнил, как впервые почувствовал себя так, это было много лет тому назад, когда он впервые разговаривал с ней, стоя на лестничной площадке в доме ее Тетушки Фины. Он попытался успокоить ее поцелуем, но промахнулся, и неловкий детский поцелуй пришелся на ее глаз, слегка ослепив ее. Они были детьми. И вот она теперь перед ним с симпатичной небольшой задницей и сладким покачиванием в блузке при каждом движении. Он продемонстрирует ей кое-что из того, чему научился в Чикаго.
И Нарсисо Рейес притянул к себе Соледад и поцеловал женщину, которой было суждено стать матерью его детей. В этом поцелуе была его судьба. И ее тоже.
Жизнь удивляет даже людей с большим жизненным опытом. И Элеутерио Рейеса поразила не только его собственная смерть, но и новая жизнь и то, что его единственный ребенок оказался в это время рядом с ним. С ним был его Нарсисо, маленькая ящерка, щеголяющая в облегающем костюме и лакированных кожаных туфлях, с красной гвоздикой в петлице. Он был всего лишь денди с лицом ребенка, маменькиным сынком, напуганным избалованным мальчишкой, сопляком, замаскировавшимся под мужчину, плачущим настоящими слезами и обещающим, стоя на коленях: «Я сделаю все, что ты захочешь, папа, только опять не умирай».
И что еще мог делать Элеутерио кроме как смеяться, раз уж у него изо рта вместо слов вылетали одни булькающие звуки. Он смеялся, после чего заходился в кашле, к вящему перепугу родственников – они думали, что у него случился еще один приступ. Поскольку Элеутерио не мог больше говорить и не мог объяснить, что с ним происходит, им казалось, будто смех нападает на него в самые неподходящие моменты. Семья считала, что после своего воскресения он впал в небольшой маразм, хотя внутри этого полупарализованного тела, подобного морю в штиль, он словно дрейфовал на льдине, безнадежно отчетливо воспринимая происходящее вокруг.
К счастью, Элеутерио Рейес по-прежнему мог играть на пианино, пусть даже одной правой рукой, и это, по всей вероятности, уберегло его от прыжка с церковной башни. Он сочинял легкие незамысловатые пьески, что примиряло его с миром, который не понимал его. Эта музыка была быстрой, элегантной, грациозной и, как и всегда, чрезмерно романтичной. Вооруженный джентльменскими манерами другой эпохи, карандашом и воображением Элеутерио Рейес написал несколько вальсов, обнаруживающих – при условии, если кому хватило бы времени послушать их, – что он так и остался столь же наивным и юным в душе, как и прежде. Душа не стареет, душа – сгусток света в оковах бренного тела.
Элеутерио Рейес изо всех своих сил старался восстать из праха оказавшейся так близко от него смерти, и мексиканский народ старался сделать то же самое. Случилось так, что, когда Нарсисо вернулся, Мехико занимался балами, благотворительностью и сбором денег, словно реконструкция начинается с заполнения бальной карточки. Но кто осмелился бы бросить камень в его жителей? Мужчины устали перепрыгивать через трупы. Женщины устали от горя. Город и его войска были истощены, печальны, грязны и полны отвращения к тем вещам, что случились за десять лет, которые они предпочли бы никогда не видеть, и готовы были забыться в
За десять лет войны Мехико успел поприветствовать множество сменивших друг друга лидеров. В то утро, когда Мадеро триумфально вошел в город, жители кричали ему
Регине война предоставила возможность найти свое истинное призвание. Во все войны процветают не лучшие люди, но самые умные и жестокосердные. Маленький бизнес Регины не только поддерживал семью в трудные времена, но и поспособствовал улучшению их экономического положения. Теперь в их квартире было столько мебели, что она стала похожа на универсальный магазин «Ла Сиудад де Лондрес». Нарсисо приходилось перелезать через латунные плевательницы, музыкальные клетки для птиц, непристойные зеркала, превосходившие размерами кровати, венецианские чаши для ополаскивания пальцев, хрустальные люстры, канделябры, резные блюда, серебряные чайные сервизы, книги в кожаных переплетах, картины, изображающие обнаженных пышечек, и портреты дающих обеты молодых монахинь.
