Карамело полностью

Все кровати служили прилавками, на которых демонстрировалось постельное белье, даже та, где спала Регина; она просто-напросто выделила себе небольшое место в ее подножии, отодвинув бархатные накидки, восточные подушки, отделанные бахромой портьеры из атласа, ситца и парчи, горы вышитых простыней, полотенец и наволочек с монограммами первых владельцев. Каждая из комнат была набита мебелью, выполненной в излюбленных цветах того времени – красном и пурпурном: гарнитур в стиле Людовика XVI, кресла с подголовниками, диванчики на двоих, набитые конским волосом, мягкие козетки, резные серванты времен королевы Изабеллы, латунные кровати с шелковыми занавесками и балдахинами, плетеные канапе в стиле ар-нуво и викторианские стулья.

Каждый час раздавался бой самых разнообразных часов – некоторые из них были с танцующими фигурками, другие с кукушками, третьи наигрывали мелодию популярного вальса, и все вместе это походило на шумный птичник. Манильские шали с бахромой, резные деревянные сундуки, фонари для свечей, музыкальные инструменты, высокие бокалы для шампанского, портсигары с гравировкой, вязанные крючком покрывала для кроватей, разрисованные вручную веера, шляпы с перьями, кружевные зонтики, пыльные гобелены, шахматные доски из слоновой кости, позолоченные подсвечники, бронзовые и мраморные статуэтки, позолоченные витрины, ночные горшки из севрского фарфора, глазурные чаши, столовое серебро, и хрусталь, и керамика, лакированные китайские ширмы, коробочки для драгоценностей, обюссонские ковры, цинковые ванны, стеклянные купола, святые в муках, плачущие мадонны и пухленькие младенцы Иисусы. Чем больше, тем лучше. Именно такой интерьерный стиль стал визитной карточкой этого и последующих поколений семьи Рейес.

– Посмотри только, как мы сейчас живем, сын. Словно короли.

– Ты хочешь сказать, как венгры, – сказал Нарсисо.

– Что ты такое говоришь, жизнь моя?

– Я сказал precioso[256], мама.

Когда Регина велела Нарсисо снять при входе в квартиру туфли, он подумал, это для того, чтобы не побеспокоить отца, но потом понял – она не хотела, чтобы он повредил ковры и мебель.

– Ты поосторожнее, это все на продажу, – сказала Регина.

Целыми днями люди стучали в их дверь, приносили все новые вещи или забирали их. Индейцы приходили с ayates, слингами, закрепленными на лбу и висящими за спиной, в них они были способны унести предметы, в десять раз превышающие их вес, как это некогда делал отец Регины. Незаметные как муравьи, они, сгибаясь под тяжким грузом, семенящей походкой доставляли по адресу гардероб, или кушетку, или кровать. Дело Регины процветало пуще, чем у «Эль Монте де Пьедад», национального ломбарда. Отчаявшиеся люди приходили заложить доставшееся им наследство. Некоторые уходили, разражаясь ругательствами или в слезах, и среди них были мужчины!

Столь многое изменилось со времени отъезда Нарсисо. Его мать Регина ежевечерне подсчитывала выручку и прятала ее в обувную коробку, стоявшую в ореховом шкафу рядом с красным узелком, в котором хранились три его ребра, и коробочкой с пуговицей Сантоса Пьедрасанты. Его отец Элеутерио превратился в полубезумного инвалида, чьи слюнявые речи игнорировали все, кроме Соледад. А что Соледад? Скромная служанка стала грациозной молодой женщиной с торчащими грудками и задницей, и смотреть на нее было одно удовольствие. Ох уж эти смешные, как у Чарли Чаплина, брови и темные глазки под ними. Она была милой, почти хорошенькой, честной и сладенькой, признавал он. И почему только он забыл о ней?

Соледад очень преуспела в переводе истерик и слез Элеутерио на понятный семье язык. «Он говорит, что хочет миску сладкой картошки с молоком. Он говорит, чтобы вы даже не думали продавать пианино, а не то он разгромит все вокруг. Он говорит, что у вас ухватки Панчо Вильи».

– И он все это сказал?

– Ну приблизительно.

Бедная Соледад. Она понимала Элеутерио, потому что сама была столь же бессловесной, как и он, а еще потому, вероятно, что у нее не было пианино. Она говорила лишь то, что было абсолютно необходимо, – столько, сколько нужно, но не более того, и не попадалась на глаза señora, когда та страдала мигренью. Все, что у нее было, так это caramelo rebozo, бахрому которой она сплетала и расплетала, и это было своего рода языком.

Бедный Элеутерио. Каждую ночь его сердце преисполнялось огромного горя, когда он видел, как его сын Нарсисо с наступлением темноты пробирается в комнатку рядом с кухней. Элеутерио скрипел зубами и колотил в стену своей комнаты, примыкающей к комнате его жены, тростью. Регина приходила и приносила ему чай из manzanilla.

– В чем дело, старик?

Она называла его так в шутку, когда они только что поженились, из-за разницы в возрасте, но теперь это было правдой и произносилось без прежней симпатии.

– Хочешь пить, veijo? Я принесла тебе чай.

И Элеутерио жалобно скулил и выл.