— Не знаю, — говорил Никон. — Может быть, мне мерещилось. Наверное, как и все почти до меня, я воображал, что справлюсь с естественным страхом, призрак грядущего куша подогреет кровь и проявит таящуюся в каждом из нас жестокость, но я ошибался. Это очень страшно, когда приходится стрелять в людей, пусть тебе и объяснили, что насовсем они не умрут, лишь ощутят боль, да и то преходящую. Ещё страшнее камеры пыток, но прохождение целиком зависит от тех ответов, которые могут дать подопытные и приходится их мучить. Наверное, боль вполне переносима для этих несчастных и им приказано терпеть её лишь до определённого момента, а потом поощрять игрока информацией, но так ведь ещё ужаснее. Ты понимаешь, что добровольно и не ради спасения жизни, (а это многое могло оправдать) ввязался в очень грязное дело и назад уже не шагнёшь, поскольку слишком хорошо понял, что ждёт по ту сторону.
Я терпеливо выслушал весь этот эмоциональный выброс, недоумевая про себя, отчего люди не поймут главного: пройти такую дистанцию не облажавшись, способен лишь природный психопат с отключенными здоровыми рефлексами. Неужели деньги до такой степени застят зрение?
Выплеснув наболевшее, Никон стал чуть вменяемее прежнего и принялся размышлять о деле:
— Я действительно старался не видеть индивидуальностей, даже зрение иногда расфокусировал, но невозможно оказаться с человеком лицом к лицу и совсем не запомнить черт. Ты прав, иногда мне казалось, что одни и те же куклы появляются слишком часто, хотя, вполне вероятно, я просто хотел думать, что реально не наношу им тяжких увечий и всё происходящее действительно игра, а не жестокое безумие.
— Попробуй выловить из сумбура, царящего в твоей голове, конкретные детали. Характерный цвет волос или глаз, шрам, веснушки, бородавки, узнаваемый голос. Им же разрешают говорить, а запомнить интонации иногда проще, чем лицо.
— Это вам, вампирам всё даётся без затруднений, а я человек, побывавший в стрессовых обстоятельствах.
— Не я тебя туда загнал! — отрезал, решив немного поднажать.
Он съёжился, виновато отвёл взгляд, открыл рот, словно собираясь озвучить несомненно припасённые уже для собственного употребления оправдания, но к чести его сдержался.
— Ты прав. Можно понять людей необразованных или просто тупых, когда они покупаются на кровавые богатства, но не таких как я. Правда я на эти деньги хотел закончить разработку своего изобретения и начать производство полезных новинок, а не жарить пузо на курортном пляже…
Он не договорил, словно раскаиваясь в внезапной откровенности, но я сделал вид, что ничего не заметил, хотя зарубочку в памяти немедленно сделал, а потом вновь вывел на передний план занимавшее меня сейчас стадо баранов. Никон немного успокоился и заговорил о деле:
— Вот когда ты упомянул эти вещи, я действительно кое-что вспомнил, — протянул он неуверенно. — Был там белёсый крепкий мужик, такой грибок в подлеске, и шишки на его лбу всё время наводили меня на странную мысль, что человек с такой головой должен быть умным. Почему он угодил в мясо? А потом я как-то случайно заглянул в его глаза, ну…
Он вновь смешался, как видно, перебирая рефлексии, решая окончательно, на которой следует задержаться. Дал бы ему в лоб, надейся, что от этого произойдёт польза. Трудно с интеллигентами, это я знал по опыту, потому сам подсказал, чтобы парень не мялся от смущения как лицемерный грешник перед входом в ад:
— Когда ты его пытал, добывая ключи к прохождению уровня.
Он кивнул и продолжал как по писанному:
— Мне показалось, что страдает он меньше, чем должен был, даже с учётом моего скудного палаческого опыта. Словно насмешка появлялась иногда во взгляде. Понимаешь Северен, мне, да и любому игроку, наверное, временами мерещилось, что происходящее вовсе невинно, такой грамотно организованный розыгрыш, очень тщательно проработанный, и всерьёз всё выглядит только для нас, игроков, а жертвы волшебным образом защищены от тисков и раскалённых углей.
— Понимаю, — сказал я мягко.
Он воодушевился и продолжал:
— Да, ты скажешь, что это глупость, желание очистить себя от скверны и будешь прав, но я почти уверен, что мне не почудилось. Был ещё один человек, смуглый как по контрасту, с выразительным лицом и глазами, словно нарисованными нарочно. Девчонки, наверное, много бы отдали, чтобы иметь такие глаза, их бы и красить не пришлось, я так подумал, когда впервые его увидел. Этот не смотрел на меня, нет, наоборот, всё время старался отводить взгляд, а ведь это тоже неестественно, ведь пытка — это страшно. Я бы, наверное…
Он задрожал, закрыл ладонями лицо и самым натуральным образом разрыдался.
Я немного посозерцал его с изумлением, поскольку никогда не видел плачущих вот так запросто мужчин, а потом сообразил, что он ведь совсем юнец, ребёнком ещё был недавно, и потрясение от тесного общения с человеческой изобретательностью, наверняка оказалось сильнее, чем хотел показать. Тихий книжный ребёнок, попавший ненароком в реальный мир.
— Ну-ну! — сказал я с фальшивым участием. — Всё уже позади.
