Больше я базу не покидал, да и желания вернуться в город не испытывал. Давно уже жизнь не кипела вокруг меня с такой страстью. Каких-то специальных обязанностей кроме тренировок у меня не было, а поскольку я, как вампир, хватал всё на лету, то времени обучение отнимало немного.
Всё оставшееся я проводил в лабораториях, слушая и впитывая разговоры, наблюдая за исследованиями. Люди почему-то считали, что я всё равно ничего толком не пойму, так что мешать мне не пытались, а на самом деле я многое постиг, а то, что пока не давалось, намеревался усвоить в дальнейшем, когда приобрету образовательную базу.
Больше всего меня занимали искусственные мышцы, поскольку на них я планировал заработать, потому обычно я торчал у Никона, вполне благосклонно принимавшего мою компанию. Складывалось впечатление, что он и спальню со мной охотно разделил бы, не внушай опасения возможные косые взгляды. На самом деле польза от компаньонского сна происходила обоим. Я получал иллюзию тепла, он — безопасности. Общались мы вполне по-дружески.
Гессе тоже немало времени проводил в этой же лаборатории, ведь он был подопытным, не успевшим пока оправдать затраченные на его переоборудование усилия и средства. Никон едва не разобрал беднягу на запчасти, переругался с другими специалистами и наконец присвоил Гессе целиком, отбив его у всех прочих, и, наверное, прикончил бы своими исследованиями не стой я на страже обоих приятелей и, соответственно, общего имущества.
Перегрузки всё ещё отключали мышечный корсет несмотря на новые режимы, которые пробовал Никон, но воскрешать человека удавалось проще, потому что телом его занимались специально сконструированные машины, я обеспечивал только восстановление дыхания.
Гессе не жаловался, всегда держался бодро и каждый раз благодарил и вполне искренне, когда приходил в себя. Оборудование ракеты, точнее её пульт управления мы осваивали вместе. Я научился всему моментально, но не спешил демонстрировать успехи, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что всегда надо держать что-то про запас. Людям необязательно было знать все мои немалые возможности.
И не надо меня осуждать. Вы сами такие же и поступаете аналогично. Кроме того, я старше! Я знаю!
Как-то, после очередного неудачного испытания в центрифуге, я предложил Чайке со всем возможным простодушием:
— Наверх могли бы отправиться только вампиры. Мы ведь гораздо выносливее и почти не нуждаемся в тренировках.
Звучало здраво, но явно только для меня. Он замялся, как видно, подыскивая дипломатический ответ. Я наблюдал за процессом без тени сочувствия.
— Для переговоров с людьми нужны люди.
— Вполне согласен, ну так у вас же есть ещё несколько крепких парней, я видел, что их тренируют в качестве дублёров Гессе.
«Крепких, но неспособных справиться с вампиром» — такой по логике напрашивался ответ, но Чайка ушёл от него, принявшись долго и нудно вещать о технических сложностях. Милейшая человеческая манера врать окольно, а не напрямик, конечно, меня не обманула, но я в очередной раз укрепился в мысли, что каждый в этой игре всё ещё сам за себя, и не скоро в окружающем пространстве прозвучит волшебное слово «вместе».
Я не расстроился, конечно и слёзы лить не стал, тем более, что Гессе вполне устраивал в качестве напарника: мы привыкли друг у другу и нормально сработались, не пытаясь ни подлаживаться, ни брать верх, а принимая данность относительного равенства вполне допустимой.
Поначалу неудачи с имплантатами шли обидной чередой, но вскоре дело пошло на лад. Никон сумел подобрать нужный режим и осталось только отладить всё с гарантией, чтобы мне не пришлось в самый неподходящий момент делать напарнику искусственное дыхание. Сложность тут заключалась в том, что нас должны были облачить в настоящие скафандры, не в учебные. Броня мешала добираться до грудной клетки приятеля, как в теории, так и на практике. Пришлось бы реанимировать старинным способом: изо рта в рот, а я не особенно любил целоваться, разве что в шею, да и то пропитания для, а не любви ради.
Разумеется, не бросил бы Гессе погибать: ради хорошего напарника можно иногда и потерпеть незначительные лишения, но ведь только в крайнем случае, и потому Никон старался усилить жизнеспособность имплантатов, чтобы, как он говорил: мы после воскрешения не заплевали всю кабину ракеты.
Со временем дело бодро пошло на лад, я уже не вмешивался, только наблюдал за напарником. Когда перегрузки существенно превысили расчётные, а человек упорно оставался в сознании и не показывал готовности с ним расстаться, дышал и стучал в мембрану мотором, все заинтересованные стороны поняли, что препятствий к старту практически больше нет. Готовая ракета поблёскивала боками, звала нас в небо, и сама туда стремилась — в бункере все так считали.
