Впрочем, повозились мы изрядно, но всё же сумели разблокировать пульты. Как я понял из завещания, Тобиас позаботился отключить интеллектуальные функции бортового мозга, оставив лишь следящие. Потому мы и проникли без труда на борт, хотя ждали здесь не нас. Последний выживший облегчал доступ новым надзирателям. Он верил, что Земля пришёл очередную смену, и меня от этой гипертрофированного самодовольства временами пробирала до костей внезапная как паника злость. Ну история рассудила по-своему, точнее — по-нашему. Не препятствовал захвату станции искусственный интеллект, и с ума не сошёл заодно, оставшись в гордом машинном одиночестве. Расконсервировать его я бы пока не советовал. Когда злость немного отступала, я честно признавал заслуги Тобиаса. Молодцом всё же оказался мужик, стоило его достойно похоронить.
Когда в охрипших слегка за годы бездействия динамиках зазвучал знакомый голос Чайки, даже я расплылся в улыбке. Казалось, лишний век пробежал с той поры, как человек провожал нас в историческое путешествие.
Переговоры вёл Гессе, я лишь находился рядом, слушал торопливые реплики, предоставлял, как люди вновь поднимутся к свету из наших катакомб и знать не узнают, какой избежали беды. Меня накрыла тихая сентиментальная нежность, и я мечтательно созерцал потолок, но не пропустил ни единого слова беседы и готов был поклясться, что иные из произносимых фраз относились к разряду условных. Лёгкая смена интонаций, растущая глубина голоса рассказывали так много тому, кто привык жить настороже. Конечно, разумно со стороны Чайки было предположить, что его посланники могут оказаться в плену и, буде возможность, хотя бы так дадут знать о своём бедственном положении, вот только мы не в плену находились, и меня этому коду научить забыли.
Конечно, я сделал вид, что ничего не заметил. Стекляшки мозаики постепенно укладывались в цельную картину.
Гессе, закончив разговор, выглядел взвинченным и при этом опустошённым. Рвали его, рвали на части непрошенные гулкие чувства. Билась внутри боль, я, пожалуй, слышал её запах, но ни о чём не спросил, предлагая приятелю честно открыть свои беды. Я наблюдал за ним с добродушной улыбкой, но внутри нечего не ощущал: ни холода, ни тепла. Прохладная пустота собственной души завораживала.
— Ну вот, теперь мы тут главные, — сказал я весело. — Будем изучать станцию смотреть записи и передавать всё что можно на планету. Куча работы. Но и времени у нас много, я так понимаю, нескоро ещё люди построят новый корабль, который сможет забрать нас домой.
— Да, — хмуро ответил Гессе, глаз он так и не поднял. — Хорошо, что ты сам догадался, я всё прикидывал, как тебе об этом сказать.
Я не знал, смеяться мне или плакать от идиотизма ситуации, потому ничего делать не стал.
— Поешь, — предложил искренне о нём заботясь. — И надо нам поспать. Путешествие выдалось кратким, но нервным. Здесь мы всего несколько часов, а я уже утомился.
— Я не голоден, — ответил напарник, а вот вздремнуть не прочь. — Пора определиться с местожительством. Вся станция теперь в нашем распоряжении.
Я шкурой чувствовал, как хочет он остаться один.
Мы вместе как добрые друзья отправились в жилой блок и выбрали себе по каюте. Гессе наскоро пожелал мне доброго сна и ушёл к себе. Оставшись один, я осмотрел комнату, заглянул в пустой шкаф, ни ботинок, ни одежды там не обнаружил, но решил, что облегающий трикотажный костюм, который мы надели под скафандр и так смотрится неплохо, а ноги у меня не мёрзнут. Где-то в недрах станции наверняка хранились запасы всего необходимого, отыскать их не составило бы труда, но я поленился.
Спать я, конечно и не думал. Лежал и ждал, размышлял заодно о разных разностях, чутко прислушиваясь к тому, как трудолюбиво Гессе старается провернуть то, что велел ему Чайка и при этом ничем себя не выдать. План наверняка составили ещё на планете, а по связи мой дорогой напарник получил окончательное «добро». Что он сейчас делал, пренебрегая драгоценным отдыхом? Ну я примерно догадывался.
Притворяться беспечно дрыхнувшим я позволил себе довольно долго и перестал, когда копошение затихло. Кажется, пришла пора разобраться с нашими противоречиями. Я вышел в коридор и буквально столкнулся с человеком. Верёвка в его руках заставила меня удивлённо вскинуть брови:
— Ты решил повеситься? Не слишком удачная идея.
— Это для тебя.
— Я решил повеситься? Не припомню такого намерения.
Его моя беспечность рассердила, а заодно вогнала в смущение. Он зло раздул ноздри, но в глаза так и не взглянул. Объяснил, произнося слова механически, как заводная кукла:
— Твоя еда осталась на нашем корабле, надо достать её, пока не испортил забортный холод, ну или солнечный свет. Я нашёл длинную верёвку, чтобы ты мог привязаться, когда пойдёшь за контейнером.
— Очень разумно, — одобрил я.
— Скафандр уже там, у тамбура.
— Ты отлично потрудился, — сказал я искренне.
Он едва не взглянул мне в глаза, удержался в последний момент. Я же на всякий случай широко улыбнулся.
