Кое-кто и узнавал меня, не без этого, но о том, что именно я вместе с Гессе отправлюсь на орбиту, осведомлены были единицы, так что никого не удивляло, что я всё ещё здесь. Мне даже кивали иногда приветственно, я важно наклонял голову в ответ.
Без всякого труда я облазил комплекс. Заглянул к Никону, но близко не подошёл, убедился только, что он в полном порядке и самозабвенно погружён в работу. Знал он или не знал о моём полёте в космос — судить не берусь, но вот о последующих событиях его вряд ли известили. Я про себя решил, что Чайка вообще никому не рассказал о том, что на орбитальной станции остался лишь один наблюдатель, ну кроме непосредственного начальства, которому доложил об успешном выполнении миссии.
Я хотел для начала поговорить наедине, но Чайка постоянно был на людях, оживлённо совещался с помощниками, беседовал с рабочими и специалистами в лабораториях — вёл бурную деятельность или создавал видимость её, но не потому что прятался. Он не мог знать, что я здесь, а то бы уже смылся. Наблюдая за ним, я предположил, что искусственное оживление призвано отвлечь беднягу от мрачных дум. Пожалуй, совесть для этого человека не была таким умозрительным понятием, как для меня. Я удивился, но потом решил, что нравоучение в этом случае лучше подействует.
Где-то довольно поздним уже утром, он созвал расширенное совещание в одном из цехов, почти митинг. Говорил много и с напором горячего энтузиазма, а потом, когда накачанные его вдохновение сотрудники разбежались по рабочим местам, устало побрёл в родной кабинет. Я решил, что пора ловить шанс и последовал за ним. Перед дверью он замешкался, так что я без помех схватил его за шиворот и вбросил внутрь, чувствительно, хотя и не травмирующе вмазав в стенку.
Он ещё поворачивался и открывал рот для возмущённого вопля, когда я запер замок и, сняв шапку и маску, стал так, чтобы он хорошо разглядел мою физиономию и ледяное выражение на ней, что я старательно изобразил.
Момент вышел впечатляющим. Я получил изрядное удовольствие. Рот Чайка так и не закрыл, но и криков из него не последовало. Потрясённый сверх меры человек хватал воздух, словно сам оказался в неприветливом космосе, куда без тени жалости отправил меня. Выражения сменялись на его лице с хаотической поспешностью. Я видел, что он никак не может даже начать мыслить в правильном направлении, поскольку в голове царит хаос, а пробудившийся страх добавляет в кровь гормонов и сумятицы.
Я взирал на него с холодным спокойствием, дожидаясь момента, когда можно будет продолжить устрашение, только уже осмысленное, как и предполагалось по плану.
— Ты!.. — прохрипел он, минуту или около того спустя. — Как?..
— Да уж не твоими молитвами, подонок! — ответил я веско.
Левой рукой я схватил его за грудки и ещё раз вмазал в стену, не слишком сильно, более для порядка. Он захрипел, пялась на меня с растущим ужасом, а потом глянул вбок, в сторону аппаратуры, которая, как я здраво предположил служила для связи с орбитальной станцией. Ход мыслей человека просчитать оказалось несложно и одновременно с разгоревшейся злостью во мне пробудилось уважение. Чайка вопреки кошмару ситуации заботился в первую очередь о проекте. Ну и о Гессе, как о важной его части. Подозревал, наверное, что я прибил его последнего космонавта, пока он зажигал речами толпу сотрудников. Чайка ведь не знал, что я давно тут болтаюсь, жаждал убедиться, что на орбите всё в порядке.
Я пока не простил обоих, намереваясь поиздеваться всласть. Да, собирался снизойти до их искреннего раскаяния и проявить великодушие в ближайшее время, потому что вовсе не хотел оставаться в стороне от живого дела, но предварительно помучиться им следовало: ведь и я натерпелся страху там, в пустоте, хотя и не считал нужным кому-то об этом рассказывать.
Отмщение продолжалось. Я соорудил на лице коварную усмешку, хватку не разжал и слов не произнёс. Любопытствовал, как будет выкручиваться этот человеческий ублюдок. Он приходил в себя быстро: дышал ровнее и сердцем стучал не так часто, как прежде. Мысль пробуждалась — я видел по глазам. Надо было полагать, что во главе такого серьёзного дела люди поставят человека изворотливого.
— Гелий! — пробормотал он, опять осторожно покосившись в сторону аппаратуры. — Он… там…
Кто? Что? Я не понял и рассердился. Вместо того, чтобы честно трепетать этот негодяй портил красивый момент непонятными словами. Мелкие разборки величавости происходящему не добавляли. Я встряхнул мужика от души и грозно спросил:
— Какой гелий? Газ? Выражайся яснее, идиот, пока тебе шею не свернули. Учти, у меня полно оснований это сделать и вообще не задержится, если не перестанешь морочить мне голову. Вспомни о своей шкуре, если она тебе дорога, а потом разбирайся с химпоставками!
Он сообразил, что злить меня сейчас не на шутку опасно, кивнул раз потом другой и произнёс уже внятно:
— Гессе жив? Гелий Гессе. Его так зовут.
