Снасть стояла в воде, и до последнего дня привозили рыбаки хозяину рыбу. Хозяин торопил рыбаков поднять снасть, но те, как могли, отнекивались, ссылаясь на богатую ловлю, и тянули время. В конце концов Гадов затопил снасть, дождался своих и встретил их полной рыбацкой артелью с лодками и снастью.
После этого боль у старика вроде бы улеглась, и он снова водил верной рукой рыбацкий флот в Онежское озеро.
Вот и вся история, которую помнят и знают, которую слышал я и от Петра Гадова, потомственного шуйского рыбака.
Все было за то, чтобы остаться Петру на воде, пойти дальше вместо отца. Но времена менялись, рыбак по бригадам мельчал, отцов-полковников у бригад поубавилось после войны, и Петро, рассудив, видимо, что не будет по новой Шуе пока прежней работы, пошел на сплав, там — на трактор и нашел себя в технике. И нет, пожалуй, такого мастера сейчас по всей реке, который выслушает любой мотор так, как Петро Гадов. И лодку сошьет: и самую быструю, и по старинке сделает, и для подвесного мотора.
Последняя лодка, которая носила меня по Логмозеру, раскидывала носом шуйскую воду, боролась с шуйскими порогами и держала любой ветер бурного Укшезера, досталась мне от Петра Гадова. И благодарен я этому человеку за все, чего касалась его рука, и не понимал я, пытаясь встать рядом с некоторыми шуйскими «рыбачками», как это он, Петро Гадов, знавший всю реку, умевший работать с любой снастью, не держит сетей, как другие, а обходится по новой привычке рыбой из магазина, и пекут в его доме северные рыбники не со щукой и сигом, а с хеком да палтусом, о которых старик Гадов, пожалуй, и не слышал.
Но Петро Гадов озеро не бросил, возил в озеро по весне малое число колпаков, возил тихо, как дедка-заозер, отмечал в записной книжке все, что касалось рыбы, знал каждую рыбью тропу, но допускал к этим тропам лишь поплавочную удочку. Брал с собой на рыбалку дочку Светку, отчаянного рыбака, и маленькую собаку, спаниеля Ладку.
Так и путешествовали они по старым рыбацким тоням, где когда-то промышлял артелью бригадир Гадов, с удочкой и игрушечной, не по поселку, ушастой собачонкой. И не от страха перед рыбнадзором принял Петро новую Шую, не с горя завел собачку спаниеля и певчих птичек. Досталась, видимо, ему глубокая мудрость потомственных старателей, не упрямых, не смурных, а прямых и правильных, досталось уважение к честному труду, и не мог он воровать, таиться по ночам, ползать с неводами, прятаться и бежать от рыбнадзора, не мог он стать врагом той воды, которая дала славу его фамилии.
Были у Петра Гадова свои законы, свое повое дело, своя слава, а любовь к воде, к лесу перенес он на простую рыбацкую снасть-удочку и на певчих птичек, которых ловил, выдерживал, учил жить в клетке и дарил друзьям. Вот эти самые птички и стали для Васьки Феклистова первой причиной насмехаться над Петром Гадовым.
Птички в клетках никак не укладывались в голове у Василия, хотя и славилась эта голова быстрым и дерзким на дело умом. Кем был отец Василия, чем промышлял, я так и не запомнил, да и помнить не хотел, ибо не верил многим Васькиным рассказам-насмешкам. Доказать могу только одно: не был все-таки старик Феклистов отцом-полковником рыбацкой артели, ибо держал в это время артель другой человек. Но так или иначе все Феклистовы, которых я знал, с воды, с озера, не вылезали, хотя и работали в совхозе, на производстве, и, за редким исключением, работали хорошо.
Феклистовых по Шуе много, и все они родные или сродные, двоюродные братовья, и все отчаянные рыбаки. И. думалось мне порой: собери всех этих братовьев вместе, и будет знатная рыбацкая бригада, которая прославит, себя по всем рекам и озерам. Только для такой артели, думалось мне дальше, нужен в бригадиры старик Гадов. Во-первых, брата над братом власть держать не поставишь. И в народе так говорят: «Брат — не сват, не для укора, а опора». А во-вторых, каждый из братовьев был настолько не похож один на другого в своем промысле на воде, что собрать их вместе и посадить в одну лодку могла лишь твердая рука, да еще вооруженная, пожалуй, тяжелым сплавным багром.
