Великим огородничеством люди, жившие здесь до меня, не занимались, землю не берегли, за землей не ходили и больше надеялись не на землю, а на навоз, который чаще не по осени, а прямо по весне вывозили на огород, перемешивали плугом с выветрившейся до песка землей, и сажали по этому навозу-песку картошку. В другие сырые лета картошка удавалась — тем и были довольны.
Не лучше обращались с землей и иные огородники, что покапывали землю вокруг моего дома. Каждый из этих огородников жил где-то в поселке и имел там, около своего дома, вполне приличный приусадебный участок, а здесь, на отшибе, по какому-то, точно не известному никому правилу держал еще и дополнительные клочки земли. Эти клочки земли, как скажут здесь, просто набирали, так же возили сюда навоз, так же перепахивали навоз и землю и так же надеялись больше на навоз и на дожди, чем на свои руки. Если такой клочковый огород отказывался вдруг родить год-другой, то его могли бросить и кинуться еще куда-нибудь за новыми огородами на старых колхозных клиньях, которые по тем временам совхоз, создававший Шуйские обширные поля, не очень-то помнил.
Словом, терзали эти клочковые огороды как хотели и обосноваться на одном месте не стремились, ибо разбросанное по разным местам клочковое хозяйство вполне устраивало тех, кто бойко приторговывал ранней картошкой на городском рынке. С одной стороны, и надо было бы закрепиться на одном месте, утвердиться в праве на огород, удобрять землю, уничтожать сорняки, но беда в том, что некоторые огородники и слышать не хотели о некой крамольной идее — свести воедино все свое клочковое имение. И причина этого упрямства открылась мне после обстоятельного разговора с главным агрономом совхоза, человеком заслуженным, умным и все понимающим…
Оказалось, что некоторые старые колхозные клочки, доставшиеся совхозу от прежнего хозяйства и разбросанные по пустошам и островным мысам, действительно подзабылись, а в это время и объявился частничек, который стал покапывать брошенные клинушки то там, то здесь, подыскивая тихие и урожайные на картошку места.
Картошка на Севере всегда в цене, а если посадить на своем огороде раннюю «хибинку», то, глядишь, к июлю, когда цена на картошку повыше рубля за килограмм, можно и получить на рынке хорошие деньги. Подсчитали мы с главным агрономом, что с участка, положенного поселковому жителю, то есть с огорода в пятнадцать соток, можно выручить ой какие большие рубли. Ну а если увеличить дозволенный огород, подрасширить его раза в два-три? То тут уж деньги складывать некуда… Но вот беда: не увеличить, не расширить тебе огородик, положенный у дома, ибо передает тебе государство землю для нужд семьи, для своего свежего овоща на осень, на зиму, а не для рыночных операций.
Так и живут по другим местам тихо и мирно сельские жители, подкапывая у себя на огороде раннюю картошечку, варят ее свеженькую, свою и кушают на здоровье с маслом, со сметаной или со своим же хрустящим огурчиком. Знают эту жизнь и по Шуе, увлекаются теперь и теплицами, выращивают не только огурцы, но и помидоры, но не принял кое-кто эту добрую жизнь и кинулся искать по разным дальним клочкам вспомогательное хозяйство.
Немного таких людишек оказалось по поселку, но все-таки нашлись. И когда поинтересовался я, кто из этих «огородников» самый имущий по земельным наделам, то услышал, что попахивают некоторые там, там да еще там соток, поди, и за пятьдесят. И странное дело, найдешь такой огород, подивишься густой картофельной ботве, но никогда не сыщешь хозяина — хоть копай себе и увози, и некому тебя остановить.
Люблю я землю, приучили меня к труду на земле, хоть и жил я всегда в городе, знаю, как и что вырастить, знаю, что щедра земля и добры ее подарки. Видел и знал я сам, как в послевоенные годы сажали на огороде огурцы, дышали на них, таскали из-под горы, с Оки, тяжелыми ведрами воду согнувшиеся под коромыслами полуголодные мальчишки и девчонки, а потом возил тогдашний горемыка колхозник эти огурцы в душных поездах на рынок, чтобы справить детишкам какую обувку к школе. Было так, считал и я каждую картофелину, считал, хватит ли на зиму… И славны были те люди, что в страшные годы военного пожарища вырастили и научили нас ценить кусок хлеба, вареную картофелину и каждый малый клочок матушки-земли. И не было в этих людях животной жадности, хотя и ходили их полуголодные, голопузые пацаны и пацанки босиком до самых морозов.
Вот почему и не мог я спокойно смотреть, как обращаются с землей, как высасывают ее до песка и гонят продукт измученной земли по рублю за килограмм и складывают эти большие рубли не на обувку голопузым пацанам, а на тяжелые мотоциклы, легковые машины и на каменные дома, отделанные мраморной крошкой…
