Уходил я от старичка легко. Странно: видел боль, беду, а было легко. И помнил я не больные ноги, не сенной матрас на холодном полу, а живого, ловкого по-молодому, хотя и старого, человека, без конца открывающего своему слушателю-гостю тайны старинного северного огорода.
— Зачем ты, дедка, мучаешь себя? Зачем сажаешь, сеешь все?
— А для памяти, сынок. Нужна память. А овоща-то много вырастет, так все раздам, себе только самую малость да на семена…
Распрощался я с удивительным огородом, миновал лесок, поле и вышел на озеро. И встретился здесь с девчушкой. Была она местная, своя, знала старичка, перешла уже в восьмой класс, но училась не здесь, а в интернате, в районе и собиралась учиться дальше, и именно на электрика. Уезжать в город и не думала, хотя все ее подруги об этом только и мечтали. Хотела выучиться побыстрее, чтобы вернуться обратно, провести везде свет и всем-всем помогать.
Было это давно. Не знаю, сбылась ли голубая мечта девушки-подростка, дождался ли ее старичок огородник. Хочется верить, что дождался, как дождались наконец своих внуков другие старые люди, хранившие по опустевшим было деревням свою верность земле.
Много я видел разных огородов и по Северу, и по Югу и научился уже по огороду, по овощу, что рос у дома, точно судить о человеке, допущенном к земле. Учили меня этому мастерству на благодатной рязанской земле, где росло, цвело и рожало все — от проса до сахарных рязанских помидоров. Привезли меня на рязанскую землю пацаном, научили гонять в ночное лошадей, держаться на коне без седла, без уздечки, научили сгребать сено конными граблями, отвозить от молотилки копенки обмолоченной соломы, возил я и снопы на ток, стоял у барабана молотилки с ножом в руках — резал прясла, рассыпал сноп перед барабаном. Потом на молотилку пошел сноп из-под сноповязалки с льняным веревочным пряслом — здесь и труда большого не надо резать веревку ножом. Сторожил я курятники от лис, косил сено на заливных лугах, пас гусей и коров. И все это разрешалось мне, пацану, сразу, все дозволялось, лишь бы дозволили трудиться твои силы, а вот в огород такой прямой путь пацанам был закрыт. Ни копать грядки, ни сажать, ни полоть мне не разрешали. Правда, когда овощ поспевал, допускался я и к первому огурцу, и к первой моркови, но и то при условии, что скажусь перед тем, как пойти, и отчитаюсь в том, что совершил на огороде. И держал меня в этой строгости дядя Миша, совсем не родной мне человек.
Любил я этого дядю Мишу, прощал он мне все, что в других домах пацанам не прощали, а потому и не думаю сейчас, что вела этого рязанского огородника в его строгости и ревности к земле какая-то жадность. Да и был он совсем не крестьянином — жил век железнодорожным стрелочником, сторожем на переезде. Так и остался в памяти у меня с тех пор огород как место святое, куда с дурной мыслью или игрой путь закрыт.
Было так же в нашем селе и по другим домам, и с другими пацанами. Правда, в огороды мы все-таки лазили, потаскивали огурцы, а однажды забрались разбойным отрядом и к нам, к дяде Мише, поразорили много. Но и тут не упомню я, чтобы крепко серчал старик и горько сетовал на потерю. Нет, все-таки не жадность, а святость чувств к земле хранила рязанские огороды.
Была у прежнего, послевоенного огорода и своя цель — поддержать семью, шел ранний овощ на рынок. И удивляет меня теперь, сколько же силы, сколько всего надо было иметь внутри себя, чтобы с утра до вечера работать на земле колхоза, ходить за такими же огурцами и помидорами, а потом, уже в потемках, подоив корову, снова трудиться на своем огороде, таскать и таскать снизу, из-под горы воду…
А как ходили за овощем, и не только на своем огороде!.. Не было в рязанском колхозе тогда никаких хозрасчетных бригад, не было специализированных овощеводческих звеньев, но овощ рос самый разный, рос сильно, стоял не хуже, чем у своего дома. И так рос, что не хватало ни людей, ни лошадей убрать, вывезти все, сложить вовремя на зиму.
Ползал я и по колхозным бесконечным грядам, полол, убирал, и попробуй тогда нечисто прополоть, попробуй нечисто убери, кинь кочан капусты на край воза, да не дай бог он ударится, побьется… Получишь ты за такой «труд» по заслугам, и не от бригадира, а от соседа по грядке, простого рязанского огородника. Сильно это было чувство, чувство бережливости, заботы. Ох, как сильно!
Не хватало тогда рабочих рук, нс хватало у старых мастеров от земли добрых учеников, не хватало еще чего-то. И было мне порой больно, невыносимо, когда моя земля, мое поле, мои огороды рожали и там и тут не овощ, не хлеб, а какие-то объедки-недородки, да и эти объедки-недородки оставались то тут, то там гнить и смердить прямо на земле с осенних промозглых дождей до новой весны. Сходил последний сиротский снег, и вытаивала из-под снега не земля, не прошлогодняя стерня, а серая, разлепешенная зимой мертвечина, по которой догнивало то, что когда-то звалось овощем, хлебом…
