Не истопишь печь, потом не сразу дом нагреешь, угар может быть. Уйди по зимнему времени из дому куда и поморозишь овощ в подполе. Поэтому и понимаю я шуйских хозяек, которых не пугает ни сыроватый воздух в каменном доме, ни соседи за стеной и над головой. Была бы в таком доме вольная вода и не было бы печей, была бы свобода поехать куда в любое время года, а уж там как-нибудь и сживешься с новым домом из кирпича. А стирка-то на вольной воде — не стирка, а баловство.
Слушал я все эти споры-разговоры, и хотелось мне лишь одно пожелать строителям: «Только не обижайте людей, не повторяйте городской опыт на шуйской земле, не забудьте, что привык человек, живший еще вчера в своем рубленом доме-крепости, к покойной тишине и трудно ему знать, что сунь гвоздь в стену и окажется этот гвоздь в гостях у соседа. И еще: не отрывайте от земли людей слишком высоко, ибо жить в ваших домах будут люди, которые не расстанутся с землей, пожалуй, весь свой век». Но об этом разговор в другой раз.
А пока стоит себе Шуя, стоит новая, каменная: многоэтажная и малоэтажная, уже завоевавшая себе добрую славу и удобством, и вольной водой, и чудесными сараями для скота, и богатыми цветниками-палисадниками. Стоит Шуя и деревянная, рубленная по-старому, доживающая последние годы, стоит и брусчатая, ладная, которая пока не. сдается, спорит с каменным жильем и, наверное, думает, что и сюда, в брусчатые дома, можно подвести и воду, а там, глядишь и тепло. Стоит и старинная, пережившая все на своем долгом веку Шуя, стоит как памятник умному, старательному труду.
И счастлив я оттого, что видел всякую Шую: старую и новую. Счастлив оттого, что жил в старом, деревянном рубленом доме, спасал этот дом от гнилья, пилил один лучковой пилой дрова на всю северную зиму, топил печи, носил воду и что вместе со мной крутился по хозяйству мой маленький сынишка. Что выберет он себе: жизнь в шумном городе или поселится на лесном кордоне — это его дело.
А пока мы живем с ним весной, летом и осенью в деревне, а на зиму все-таки уезжаем в благоустроенную квартиру. Когда живем в городе, вспоминаем березовые дрова, лучковую пилу, огонь печи и самых разных птиц за нашим деревенским окном. А когда живем в деревне, топим печи, пилим и колем дрова, вспоминаем Кутузовский проспект, магазин «Детский мир», московское мороженое и, конечно, большой пруд в Московском зоопарке, где плавает много-много самых разных птиц.
Сколько у человека всяких привязанностей, сколько страстей, но, пожалуй, ни в одной своей привязанности не был человек так силен, как в любви к земле.
Большое это слово — земля. Для каждого оно есть по-разному, но есть всегда: для одного белыми весенними березками у края дороги, для другого — ржаным морем-полем, для третьего земля — осенние, сырые стаи тоскливых журавлей, для четвертого — цветущие в саду яблони или скромный прямоугольничек деревенского огорода то ли под окном, то ли на задах дома.
И верная эта привязанность, эта любовь, вечно она молода, вечно в цвету, в росте, всегда она самая первая, самая желанная, хоть и трудная, и тяжелая, и безысходная другой раз. И кажется мне, что любить землю и любить женщину, мать, жену, учились люди почти одновременно. И вправду, встретишь по иным местам внимательную трогательную любовь к женщине, оглядишься вокруг и видишь — любит такой человек свою землю.
Сколько раз смотрел я на весенних птиц — на тетеревов, глухарей, чаек— и видел всегда одно и то же: идет ток, идут весенние игры, бьются, дерутся, переигрывают друг друга звери и птицы, чтобы угомонить свою страсть и покорить самку, а угомонятся, покорят — и кончилась вся весна. И хорошо еще, если возьмет на себя какая птица или какой зверь часть трудов у гнезда, у норы, — а то ведь нет: отплясался и забыл.
Сравнивал
По старым временам выбирали хозяйку в дом покрепче, поздоровее, чтобы сыны-помощники шли дружно работниками-богатырями, чтобы работала и сама, не покладая рук, и правили другой раз такой хозяйкой-женой, как норовистой лошадью: кулак ни кулак, кнут ни кнут. А выдыхался, выматывался отродивший, отработавший свое человек — было ему место за печкой, забывали его, оставляли, как отродивший свое ржаной клин: было из чего выбирать, сводили новый лес, подсекали, палили, искали себе в хозяйстве новую даровитую подмогу…
И секлись за эту даровитую подмогу-землю, сходились с колами и вилами, сидели по острогам, волочили за собой кованое кандалье. И не верю потому в сказки, что звали по тем временам землю желанной, любимой матушкой.
