— Лошадей ведут! — возвестил он, показавшись из-за кустов.
Сколько всего поедет нас? — спросил он затем, считая взглядом и тех, что собрались ехать и тех, которые пришли только проводить товарищей.
— Двое, — ответил Матвей.
— Только, — я думал все!
Борзинец на одну телегу хотел взять половину тюрьмы.
Наконец, беглецы сели. Димитрий взял возжи.
— Но!..
На Езиоровского Матвей натянул кожух, столько же для того, чтобы он не мерз, сколько и для того, чтобы не обращал на себя внимания своим видом странствующего туриста.
Он должен был указывать дорогу до маленькой Безымянной деревушки, находившейся по его словам в десяти верстах по этому пути от Акатуя.
По расчетам Матвея эти десять верст можно было прокатить в один час. Но вот пролетка неслась мимо сопок уже больше часа, а никакими признаками деревни и не пахло.
— Вы не сбились ли, товарищ Езиоровский? — попытался объяснить себе это странное обстоятельство Матвей, — ведь, тогда мы пропали. Тут только Багдаринская дорога, или еще какая-нибудь есть?
— Нет, есть еще Сретенская.
— А где она?
— Да она здесь же в пади, но это не она.
— Она в другую сторону?
— Нет, в эту же.
Это Матвея сбило с толку.
— Но, может-быть, это она и есть?
— Ну, что же я не знал бы ее разве?
Успокоение было такого свойства, что от него на душе Матвея похолодело.
— Ну, смотрите, Езиоровский, не знаю, — как вы подведете всех нас, если мы едем не туда, куда нужно.
Езиоровский досадливо махнул рукой.
Однако, путники катили-катили, из четырех часов они уже два потеряли на расстояние в десять верст, а проклятой спасительной деревушки, после которой Матвей только и мог почувствовать себя на настоящей дороге, все еще не было.
И только когда уже и Езиоровскому стало не по себе, вдруг за одним выступом сопки пролетка очутилась перед заборами Безымянской.
— Ух! — облегченно вздохнули беглецы, и Димитрий погнал лошадей по улице. Путники проехали вместо предполагающихся десяти—пятнадцать верст, так как дорога оказалась большой дугой, огибавшей ряд сопок.
— Тпру! — Среди деревни вдруг пролетка остановилась против лавки, на пороге которой сидели крестьяне, тотчас же приметившие все особенности экипажа и пассажиров.
— В чем дело? — оборвалось все внутри у Матвея.
Оказалось, порвался какой-то ремень в подпруге.
Наскоро Димитрий скрепил его на глазах крестьян.
Из повозки вдруг выскользнул кривой, разбойничий ятаган и блеснув, звякнул о камни так, что крестьяне дрогнули. Матвей, похолодев, нагнулся поднять его и бросил обратно. Это Езиоровский вздумал так неловко повернуться, что вывалил с пролетки оружие Матвея.
Исправив подпругу, беглецы тронулись дальше и миновали, наконец, деревушку.
Беглецы поехали сначала хорошо. Но скоро они обнаружили новую неудачу. Уже по дороге в Акатуй Матвей обратил внимание на то, что правая пристяжная его тройки, серая кобыла, не в пример двум лошакам не помогала везти тройку, а только заставляла самое себя тащить. Но в Акатуй он и Димитрий ехали шажком и Матвей не отнесся серьезно к этому обстоятельству. Теперь же, когда спасение беглецов зависело всецело от быстроты лошадей, юноша должен был убедиться, что упрямая кобыла может их погубить.
Проехав верст десять после того, как деревушка была оставлена сзади, Матвей решил сделать полуторачасовой привал, чтобы дать отдохнуть лошадям. С нетерпением беглецы дождались, пока прошли эти полтора часа и тронулись дальше.
Десяток верст бежала кое-как серая пристяжка, но затем опять начала портить все дело. Она буквально упиралась в узде, на которой ее тянули за собой коренник и левая, которым она таким образом отягощала их собственный бег.
Матвей предложил Димитрию погонять ее.
— Ничего не выйдет. Придется бросить ее, — возразил студент.
— Давай бросим, — решил Матвей. — Не садиться же из-за нее в тюрьму.
Когда, после нескольких безуспешных попыток поощрить к резвости кобылу постегиванием кнута, Матвей убедился, что пришпорить лошадь дело безнадежное, он решил с ней разделаться. Увидев несколько одиноко стоящих в степи стогов сена, он велел остановиться, отпряг лошадь и, подведя ее к стогу, оставил ее возле сена.
Затем беглецы снова покатили. К вечеру, когда стемнело, они проехали только Клин. Здесь они сделали еще раз двухчасовой привал. До станции оставалось восемь-десять верст из ста двадцати.
В паре пролетка сначала пошла бодрей. Но теперь Матвей с минуты на минуту ждал погони. Браиловского в тюрьме неминуемо должны были хватиться и, если там тюремщики окончательно не растерялись, то они должны были послать в погоню несколько верховых. В Клину надзиратели или конвойные могли сменить лошадей и тогда догнать пролетку было сущим пустяком.
Между тем, к полуночи, лошади беглецов стали уставать. Не помог и новый более продолжительный привал. После него лошади пробежали верст десять, а затем стали плестись убийственно медленно. Матвей решил не останавливаться хотя бы лошади будут загнаны.
Попеременно он и Браиловский соскакивали с пролетки и кто-нибудь из них бежал рядом с лошадьми, подстегивая и всячески подбадривая их.
Так продолжалось до утра.
